"Торговцы искусства" Даниэля Вильденштайна

[LCR]

Война

Всю войну я пережил с картиной в кармане. Она уехала со мной в Нью-Йорк. Это была картина размером с коробку сигар: малюсенькая работа Сера, на которой изображен публичный туалет. Когда мне было пять лет, отец взял меня с собой к Люси Кустюрье, старой подруге Сера, которая сама была художником пуантилистом. Гранд-Жатт, находящаяся теперь в Чикагском музее, принадлежала ей. Мы как раз и пошли к ней, чтобы посмотреть на эту изумительную Гранд-Жатт. Картина занимала всю комнату, от пола до потолка! Отец мог купить ее. Он не сделал этого, а жаль. Люси Кустюрье спросила меня: «А что понравилось малышу?». Мне понравился Туалет. Это было мое первое приобретение.

Читать дальше... 

Я женился в самом начале войны. А потом надел военную униформу, взял своего Сера – и шагом марш в Битш… Линия Мажино… Мозель… Крепость была расположена на востоке города, у реки Битш. Не происходило ровным счетом ничего. Это была странная война. Мы сидели и ждали. Чего мы ждали. Да ничего… Мы сидели в ущелье, как крысы. Вода струилась по стенам, капала с потолков… Сырость… Крики… Драки… Как же там было тоскливо. Когда мне было совсем плохо, я доставал своего Сера и смотрел на него… Он утешал меня и радовал.
Он был со мной в военном госпитале вль-де-Грас, куда я попал с туберкулезом. В июне мы с сера, моя беременная жена и моя собачка Манди вместе оказались на испанских дорогах. На въезле в Бургос нас арестовали члены испанской милиции. И тут Сера покинул меня в первый и последний раз: я в последний момент успел спрятать его под сиденье нашей синей Симки. Они заперли нас в тюремную камеру. Начальник тюрьмы потом признался мне: «Приказ пришел из Мадрида, его подписал сам Франко. Ваш отец сочувствовал республиканцам, так ведь?». Это был намек на совершенно смехотворный проект перевозки коллекций музея Прадо в Женеву. Этот проект был разработан неким Международным Комитетом по спасению сокровищ Испании. Существовал список членов этого Комитета, и Франко был с ним знаком. В этом списке значились имена музейных консерваторов, художников, интеллектуалов. Отец фигурировал в нем на хорошем месте – вместе с Пикассо и всей бандой. К тому же, отец был близким другом Хуана Негрина, бывшего Премьер-министра Испании и шефа испанского правительства в изгнании.
Через три недели мне удалось вернуть себе машину – и картину. Был получен приказ препроводить нас во Францию и выдать немцам… на границе один французский пограничник спас нам жизнь, выдав нас за приграничных жителей. После окончания войны я безумпешно пытался разыскать этого человека, лицо которого осталось в моей памяти навсегда…
Мы с моими родителями и моей младшей сестрой Мириам встретились в По и вместе поехали в Экс-ан-Прованс. Кажется, 25 апреля мы остановились там в отеле Короля Рене. Отель кишел немцами, там помещался Генеральный штаб Люфтваффе и квартировал фельдмаршал Мильх, правая рука Геринга. Они реквизировали аэропорт Мариньян под свои самолеты.
Мы прожили в отеле Короля Рене полгода.
Жизнь в Эксе как бы застыла. Французская интеллигенция встречалась в кафе Дё Гарсон, местном эквиваленте парижского Дё Маго. Отец сидел там целыми днями с Полем Элюаром. Там можно было встретить всех интеллектуалов-коммунистов… Мы были отрезаны от мира, мы были на Луне. Мы не знали, что происходит в Париже. Никаких новостей из дома. Тем летом мы узнали только одно: в июле Вишисткое правительство лишило нас французского гражданства. Это было чудовищное оскорбление памяти моего деда, человека, пожертвовавшего собственной семьей из любви к своей стране… Какое предательство!.. Слава богу, что он этого не видел! Мне было очень обидно, а главное – стыдно за этих людей…
Мы не знали, что мародерство уже началось. В конце августа Роже Декуа приехал в Экс из Нью-Йорка. После вступления Великобритании войну Декуа вернулся в Париж и предложил моему деду: «В Лондоне никаких дел больше не будет. Давайте я поеду в Америку». Через год он вернулся и сказал: «Я поеду в Париж, посмотрю, можно ли что-нибудь спасти». В Париже он нашел возможность пересылать нам письма, так что мы узнавали кое о каких новостях. Не особенно приятных: «Ваши картины перевезли в Оранжера…». Однако, все относительно: настоящее несчастье случилоась с Францией. К тому же, у нас было огромное преимущество по сравнению с другими – Америка. У нас была галерея в Нью-Йорке.
Наши паспорта были недействительны, теперь мы были не французами и не могли покинуть страну. Чтобы выехать из Франции, нам нужны были выездные визы. А их выдавали в Виши.
Я поехал в Виши на прием к Роже Стора, секретарю Пьера Лаваля. Этот Стора приходился нам дальним родственником, он был кузеном муже одной из сестер моей матери. Он оформил мне документы за десять минут.
В январе 1941 г. мы уехали из Франции. Ни мой отец, ни сестры не везли с союой ни одной картины. С нами был только Сера, никогда не покидавший кармана моего пиджака. Он был со мной в Марселе, где моя жена родила нашего сына Алека. Мы приплыли в Алжер на борту Адмирала Гедона, потом отправились в Касабланку. Ехать в Танжер мы не могли: нам было запрещено находиться на территории Испании, а Танжер попал в руки Франко. Но у нас не было выбора: в Лиссабон мы могли попасть только через Танжер. В касабланке один друг отца выдал нам транзитные документы, провозгласив нас специальными корреспондентами своей газеты… Приехав в Танжер, мы не задержались, чтобы посмотреть город, мы помчались на аэропорт, где нас ждала такая консервная банка - шестиместный самолетик. Официально мы отправились «на репортаж» о коллекциях короля Португалии…
Кузен Феликс из Нью-Йорка зарезервировал нам места на Сибони, корабле, репатриировавшем американские семьи. Свирепствовал шторм. Путешествие заняло двадцать один день…
Мы остановились в отеле Пьер и прожили там на чемоданах до самого конца войны по своим старым французским паспортам. Отец купил особняк на Манхэттене, но мы не переселились туда. Он повторял: «Какой смысл переезжать? Переждем в отеле, ведь мы сможем вернуться во Францию с минуты на минуту».

Дом Вильденштайн во время войны

Что же действительно произошло с нашим домом во время Оккупации? После окончания войны адвокат моего отца Рэмон Розенмарк разговаривал с нашей домашней прислугой. Сам Розенмарк был еврей, так что в конце 1941 г. ему пришлось покинуть Париж и укрыться в свободной зоне; вернулся он в сентябре 1944 г. Он распросил и своего партнера мэтра Могена, который заменил его в его отсутствие. После процедуры реституции он адресовал отцу письмо на четырех страницах. Прежде, чем рассказать то, что я знаю, я хотел бы зачитать вам некоторые пассажи из этого письма, это даст вам некоторое представление о том, что произошло.

25-го июня 1940 г. немцы произвели в вашей галерее обыск по чрезвычайнм полномочиям; у них был перечень картин, принадлежавших вашему предприятию, и они убедились, что самые лучшие холсты исчезли. 25-го июля они снова пришли с обыском по вашему местожительству, а затем, будучи в курсе принятых вами мер предосторожности, 2-го августа 1940 г. они напривились в Муар (департамент Сарт) и конфисковали тридцать восемь холстов. Ваше предприятие было уведомлено об этом письмом Директора Национальных музеев от 8-го июля 1941 г. 25-го августа немцы обыскали ваше личное имение в Иньи, и комиссар полиции прислал перечень тридцати работ, которые были ими конфискованы.
30-го октября 1940 г. немцы конфисковали все картины, которые в ноябре 1939 г.
вы поместили в сейф Банка Франции.
Необходимо уточнить, что во всех трех случаях эти грабительские действия совершенно не являются результатом мер, принятых против предприятий, принадлежащим лицам еврейского происхождения. Они были направлены против вас лично.

В Иньи находлися наш замок Мариенталь. Он был построен в XIX веке человеком по имени Мутон: у него была фабрика по производству кухонных плит; он был грузен и страдал от жары. Поэтому он приказал вырыть под домом искусственную пещеру. Вход в нее идет из биллиардной, а выходит она в сад, к фонтанам. В мае 1940 г. мы увеличили эту подземную галерею на пятьдесят метров и спрятали там наши картины. Немцы нашли их и вывезли. Но произошла совершенно невероятная вещь: картины, настоящие шедевры, висевшие в самом замке, мы не тронули. Они так и остались на стенах. Но немцы их не взяли – они подумали, что раз мы их не спрятали, значит, они не имеют никакой ценности. В замке были и коллекционная мебель. Немецкие солдаты сожгли ее.
Отец поместил в Банк Франции максимальное количество работ. Сотни картин, скульптуры, средневековые рукописи, старые монеты. Все это были предметы самого высокого качества. Немцы все забрали. Они сделали перечень конфискованных вещей, вызвали нашего бухгалтера г-на Моллара, потребовали, чтобы он подписал этот перечнень, и вручили ему копию. Они действовали, как настоящие немцы …

Что касается вас, если мне не изменяет память, вы покинули Париж в конце мая, не оставив никаких распоряжений относительно управления торговым домом в ваше отсутствие. И после подписания перемирия вы не выдали никому никаких доверенностей.
В конце августа г-н Декуа, Директор лондонского отделения торгового дома Вильденштайн, находившийся в Америке, приехал в Париж и согласился защитить интересы г-на Вильденштайна в Париже на срок оккупации. Было решено, что он будет действовать в качестве управляющего делами, то есть без какой бы то ни было доверенности от г-на Вильденштайна и под свою ответственность.

На то, что отец не выдал Декуа доверенности, имелись очевидные причины: Декуа был, что называется, человеком с прошлым. Напомню: в 1930 г. он изготовлял старинные бюсты и изменял пол аутентичных бюстов… Стало быть, он был управляющим делами. В чем же заключаются функции управляющего делами? Он проверяет: проверяет цены, по которым были проданы полотна и предметы, он удостоверяется, что деньги действительно были уплачены.

Предприятие не может функционировать без квалифицированного представителя, поэтому я рекомендовал вам обратиться к Президенту Торгового суда с тем, чтобы он назначил временного администратора. Решением от 2-го ноября 1940 г. Торговый суд назначил временным администратором г-на Жермена. Это назначение не уберегло предприятие от применения немецких декретов относительно предприятий, принадлежащих лицам еврейского происхождения, и 5-го февраля 1940 г. решением Префекта полиции комиссаром и управляющим был назначен г-н Грас.
Однако по всей видимости г-н Грас не мог представить немцам достаточных гарантий, поэтому в апреле 1942 г. был назначен новый комиссар-управляющий, г-н Жак Брюйер.
В ноябре 1942 г. чрезвычайным и беспрецедентным по отношению к торговым домам решением немцы учредили должность высшего комиссара и контролера и назначили на нее лицо немецкой национальности, Доктора Г. Буверта.

То есть этот Буверт был назначен, чтобы ускорить ликвидацию. Это он в конце войны продал нашу библиотеку какому-то немцу. Можно сказать, что она была уцелела чудом – ее спасло Освобождение.

С самого 1941 г. в соответствии с моими рекомендациями г-н Декуа попытался «арианизировтаь» ваше предприятие, чтобы избежать ликвидации, которая являлась единственной целью назначения комиссара-управляющего.
]для этого было оформлено несколько юридических актов об уступке принадлежащих вам долей предприятия. Эти операции были осуществлены при участии вашего нотариуса мэтра Бюкай, Президента Палаты поверенных г-на Буржуа и моего сотрудника мэтра Могена. Пользуюсь случаем, чтобы напомнить, что все эти три человека при Оккупации показали себя настоящими патриотами и смелыми людьми. Все трое, между прочим, единогласно признали, что г-н Декуа делал все, чтобы спасти имущество вашего предприятия.
Несмотря на усилия этих авторитетных юристов, им так и не удалось добиться от немцев регистрации актов, призванных «арианизировать» ваш торговый дом.
В конце концов комиссар-управляющий г-н Брюйер подписал с фирмой, учрежденной немцами специально для этой цели, договор о сдаче ей в аренду всего вашего торгового дома с обещанием о продаже. Этот договор об аренде-продаже, представлявший собой безвозмездное отчуждение исущества, был аннулировал решением от 7-го января 1947 г.

После подписания этого договора аб аренде-продаже ни один из служащих нашего дома за исключением бухгалтера г-на Моллара до самого конца войны не имел права появляться на нашем предсприятии.

Необходимо заметить, что начиная с 5-го февраля 1941 г., то есть с момента назначения Вишистким правительством администратора фирмы, предприятие вышло из-под контроля г-на Декуа, который мог отныне действовать только в качестве подчиненного комиссара-управляющего. Это означает, что все операции по продаже – уточним, что они были очень немногочисленны – совершенные от имени вашего предприятия при Оккупации, были проведены исключительно комиссаром-управляющим. Дирекции торгового дома вменили в обязательство открывать галерею для торговли, и было трудно отказывать клиентам в продаже выставленных картин. По этому поводу нужно также заметить, что при возвращении определенного количества полотен, проданных в Германию, Комиссия по Возвращению попыталась воспрепятствовать возвращению работ, принадлежавших вашему торговому дому; эти действия имели целью позволить государству завладеть этими работами, выплатив вам их их эквивалент заплаченной за них суммы, не считаясь с тем, что эта сумма была очень далека от настоящзий цены.
Президент Суда, уполномоченного выносить решения по делам, связанным с безвозмеждным отчуждением имущества, а затем Апелляционный суд Парижа отвергли все претензии Комиссии по возвращению и Министерства Образования. Судебное решение, подтверждающее решение суда Первой инстанции, констатировало, что все предметы были проданы комиссаром-управляющим, и приказывало передать торговому дому Вильденштайн все картины, возвращенные из Германии.
И наконец, я должен добавить мое личное свидетельство. Я считаю, что очень немногие предприятия, если не считать фирм, работающих на армию, были преследуемынемцами с такими жесткостью и упорством.

Немцы покупали картины на деньги, украденные у Франции, и «по таким смехотворно низким ценам, что эти сделки нельзя было считать торговыми операциями». Однако администратор, назначенный Вишистским правительством, продавал эти картины с большим удовольствием. Там собрались все воры с большой дороги – агенты Альфреда Розенберга, консерватор коллекции Геринга Бруно Лозе, Карл Хабершток, главный маршан Доктора Поссе, директора проекта музея Гитлера в Линце, наверняка многие другие…
На оставили картины здесь. Часть наших записов была на месте. Как подчеркнул Розенмарк, продажи были очень немногочисленны. Почему же? Да по одной простой причине: бОльшая часть наших шедевров была уже украдена. Роже Декуа, между прочим, попытался оказать давление на Хаберштока, чтобы минимизировать потери. Подчеркиваю: попытался. Дело в том, что у нас были изумительные картины, которые вместе с коллекциями Лувра были перевезены в замок Сурш. Оккупационный штаб райхсляйтера Розенберга (Einzatstab Reichleiter Rozenberg, ERR) собирался захватить их, но Хабершток опередил Розенберга и конфисковал их для коллекции Геринга – кстати сказать, он и себя не обидел… Хабершток и Декуа были знакомы с 1390-х гг. Немец тайком открыл торговый дом в Лондоне. Декуа, который тогда возгавлял наше лондонское отделение, сумел оказаться ему полезным. Хабершток передал ему на хранение акции своей фирмы и другие документы… Стало быть, он был в руках Декуа, действительно в руках. И тогда Декуа стал шантажировать этого нациста, потому что за подпольные фирмы в Лондоне немцы бы его просто расстреляли. Вот так он попытался спасти хотя бы совсем маленькую часть наших запасов – холсты, хранившиеся в Сурше. Вопрос, который можно задать себе по этому поводу: для кого старался Декуа, для нас или для себя? Что касается побуждений Декуа, я не разделяю мнения моего отца и мэрта Розенмарка, я не верю в самоотверженность Декуа: горбатого могила исправит… При Оккупации он занимался выгодной торговлей с Хаберштоком, он купил себе великолепную квартиру на улице Сен-Флорантен – уж точно, что не на зарплату, которую мы выплачивали ему в Лондоне. Его квартира была обставлена прекрасной мебелью и картинами, бОльшая часть которых принедлежала нам. После Освобождения он, конечно, сразу все вернул. Все, кроме гобеленов. Якобы тип, которому он их доверил, отказывается их возвращать. Мой отец рассердился: «Так выкупите их у него!». Но Декуа ответил, что он на полной мели. И мой отец выдал ему деньги, чтобы выкупить у вора наши гобелены!
Теперь очевидно, что тогда мы были в двух шагах от катастрофы… В ноябре 1940 г. Хабершток, которого рекомендовал Декуа, приехал в Экс-ан-Прованс к моему отцу. До войны они переписывались по поводу работы Гогена, которую Хабершток предложил отцу. Отец нашел клиента на эту работу – Эдварда Дж. Робинсона. Но лично они друг друга не знали. Он встретились в Эксе в первый и последний раз в жизни: эта встреча дала некоторым повод распускать о моем отце мерзкие слухи, судьба которых будет решаться в суде… Хабершток предложил отцу прямым текстом «опубликовать еврейские коллекции», то есть дать информацию о картинах наших клиентов. Это была официальная причина их встречи. Этот немецкий маршан вступил в нацистскую партию, чтобы делать дела, и не скрывал этого. При встрече он вел себя очень уважительно, не угрожал, однако проявил большое упорство… Мой отец с самого рождения терпеть не мог немцев. Он сразу сказал Хаберштоку, что об этом не может быть и речи. Тот предложил отцу вернуться в Париж, обещал выхлопотать для него бумаги «почетного арийца» и помочь вернуть украденные картины. Отец ответил решительным отказом. Я присутствовал при их разговоре, он состоялся в холле отеля. А теперь я скажу вам одну вещь: все ответы на вопросы Хаберштока находились в нашем парижском доме. Сами того не подозревая, мы оставили здесь «убийственные» архивы… Всю войну мои родители не сомкнули глаз, да и мне понадобилось время, чтобы забыть этот кошмар. Знаете, как человек, которому каждую ночь снится, что у него дома пожар, а этот дом – культурные ценности Франции. И в нем находятся люди… Эта история изменила меня. Я ужасно люблю старые бумаги. И мысль о том, что эти чудесные архивы могут причинить зло, совершенно для меня невыносима!
На втором этаже в ящиках письменного стола хранились самые секретные документы нашего дома. Там были удивительные бумаги, мы называли их Коллекции. Это были документированные и регулярно обнавляемые сведения о частных коллекциях. Дед начал собирать эту документацию в XIX веке. Каждый раз, когда он шел к какому-нибудь коллекционеру, он делал заметки, а потом систематизировал их. Отец продолжил эту работу: такая информация была совершенно необходима для составления сводных каталогов художников… Они хранились в больших конвертах, сложенных по именам художников. Там было описание картины, фотография, если картина была воспроизведена, происхождение, все покупатели, последний владелец и его адрес! В руках немцев эти сведения привели бы к драме… Именно этой информации и добивался Хабершток. Имея ее, нацистам оставалось только взламывать двери. Хорошо, что бандиты не знал о существовании этих бумаг: они не могли знать о ней, потому что кроме нас, ни у кого из маршанов не было таких архивов. Нацисты не нашли их. Хотите знать, почему?
Из-за госпожи Гриво, отцовской секретарши! Она всегда была безукоризненна. Всегда в плохом настроении. Это была самая вздорная особа на Земле, но ради моего отца она дала бы превратить себя в фарш. В самом начале Оккупации она все отнесла к себе домой. Перенести архивы за один раз она не могла – они весили больше пятисот килограммов. Она перетаскивала их по частям. Она рисковала жизнью для нас и наших клиентов! Это была героиня. Настоящая француженка! Тут у нас есть несколько замечательных людей…
Наш метрдотель, старик Марсель. Всю войну он прятал все наше серебро у себя дома. Когда мы вернулись, он сказал моей матери: «Мне так неприятно, сударыня – одно колечко для салфеток потерялось…».
Кладовщиков звали Рауль и Эжен. Один жил в квартале Батиньоль, второй за церковью Сент-Огюстен. Когда немцы вошли в Париж, Рауль великолепный и Эжен гениальный свернули в тубус около сорока шедевров. Жены обоих работали консьержками, так что жили они в служебных квартирах. Они спрятали картины под кроватью и спали над ними в течение четырех лет. А ведь достаточно было одного доноса – и Рауля с Эженом просто расстреляли бы…
И наконец, наш бухгалтер Моллар. Он пошел на неслыханный риск. Он скрывал от немцев правду, он доказывал им недоказуемые вещи…
Всех пятерых нанял и обучил дедушка: они ненавидели немцев… Это были необыкновенные люди, настоящие патриоты. Все время Оккупации они поддержиали друг друга и вместе сохранили нам верность. Вильденштайн и никто более… Декуа не знал о существовании Коллекций. Он не знал и о подпольной деятельности этих пятерых. Он был для них чужим. В 1930-е гг. г-жа Гриво еженедельно посылала в Лондон по два письма, но это не означало, что она должна делиться с ним подробностями своей личной жизни.
После Освобождения мэрт Розенмарк вел дело Роже Декуа. Что ему грозило? Скажем, года три запрещения торговать. Не тюрьма, нет. Тюрьмы были в то время переполнены. Естественно, мой отец порвал с ним профессиональные отношения. Но он приходил к нам, примерно два раза в неделю он заходил узнать новости. Он чувствовал себя немного виноватым.
Мой отец покрыл Декуа, и я его одобряю по двум причинам: во-первых, потому что он сыграл решающую роль в Лондоне во время кризиса 1929 г., когда решалась судьба дома Вильденштайн. А во-вторых и в-главных, потому что мой отец относился к нему с симпатией.
Да и я тоже!

Война в Нью-Йорке


Приехав в 1941 г. в Нью-Йорк, я пошел в бюро Французских сил освобождения, которое помещалось на 5-й авеню. Мне хотелось сделать что-нибудь. Меня принял человек, фамилю которого я не помню, но я знаю, что в один прекрасный день он убежал, захватив с собой кассу. Он послал меня на медицинский контроль. Пожилой врач посмотрел мои военные документы: реформирован из-за туберкулеза. Он сказал мне: «Нет, Вы будете им мешать. Мы берем только молодых людей с отличным здоровьем». Он выдал мне бумагу, которую я сохранил, и выпроводил меня.
Через два месяца после японского нападения, я получил повестку от американских властей: я должен был явиться на центральный вокзал Манхэттена. Там мне сказали: «Ну-ка раздевайтесь, живо. Башмаки и шляпу можете не снимать». Вдоль пулей стояли тысячи ребят в шляпе и штиблетах. Около тридцати врачей осматривали нас одного за другим. Затем, один офицер объявил нам: «Не беспокойтесь, европейцев посылают в Тихий океан. Будете бить японцев!». Я скорчил рожу – мне это не понравилось…
В итоге всю войну я провел в Нью-Йорке, в Navy Supplies… Я был там единственный француз. Нас поместили в большом здании в нижней части города. Задачей Navy Supplies было экипировать заходившие в порт военные корабли. Мы доставляли все, что было нужно – бомбы, заряды, еду, лекарства, кепи. И должен сказать, что мы регулярно попадали впросак. Мы редко привозили правильные кепи, а правильные бомбы – еще реже.Адмирал говорил: «Мы – стыд американского флота!». Мне поручили вербовать секретарш. Я ездил за ними в специализированный университет на севере Нью-Йорка, набирал стенографисток, машинисток, бухгалтеров. Чтоб поддержать мораль в рядах армии, я выбирал самых улыбчивых. Так я стал самым важным человеком в Navy Supplies. Даже старый адмирал бегал за мною и просил: «Пошли мне эту маленькую рыженькую девочку, you know, она такая хорошенькая и смешная… ». Я посылал.
Я ходил туда каждый день. Иногда, в субботу или воскресенье, меня заменяли, чтобы я мог пойти в здание секрктны служб армии. Они попросили моего отца составить полные списки французских культурных ценностей с их местоположением, чтобы не бомбардировать их. Я помню, папа говорил: «Кому-то надо сделать эту работу. Ну так сейчас мы ее сделаем». По вечерам отец работал над этими списками. Он описывал регион за регионом : Фландрия, Пикардия, Нормандия, город за городом, деревню за деревней. Мы записывали все что более или менее приближалось к культурным ценностям – музеи, монументы, здания, церкви, скульптуру. Мы указывали местоположение каждого памятника, чтобы авиация не бомбила их. Я не могу удержаться от улыбки, вспоминая, что на всех этих документах стоял штамп top secret, потому что вообще-то для этой работы мы использовали все, что у нас было под рукой. А что у нас было? Синие Гиды. На базе наших данных американцы провели громадную работу – они пометили указанные нами памятники на аэрофотографии и пронумеровали их все. Для чего им были нужны эти фотографии? Ну как же! Пилоты должны были сбрасывать бомбы, избегая пронумерованных мест.Великолепная идея! Однако на практике все получилось не по-задуманному, бомбардировали все подряд…
По воскресеньям, когда галерея была закрыта, мой отец устраивал шведский стол. Приходили нью-йоркские французы, а также европейские интеллектуалы. Прежде всего, приходили папины дружки: Бретон, Дали, Магрит… и Хуан Негрин, Премьер-министр Испанской республики в изгнании. Там были и историки, и писатели, и журналисты: Анри Фосийон, Жак Маритен, Пьер Лазарефф. Приходили и актеры – например, Пьер Гравей, который поменял фамилию на Гравэ: «А то меня путают с маркой соуса!». Он собирал оловянных солдатиков… Наконец, приходили голлисты, они приезжали из Лондона просить у американцев денег. Еще важнее для них было оружие, в котором англичане им отказывали.
Теперь я должен сказать вам одну вещь: даже когда я мог пойти на эти собрания, я не ходил, потому что все эти герои, разглагольствовавшие за закусками в пяти тысячах километров от боевых линий, меня раздражали…Вот какая была война в Нью-Йорке. Весь день вновьприехавшие эмигранты выступали по радио и рассказывали свою истории, а отец публиковал эти истории в основанной им газете La République française (Французская республика).
Эта La République française была чисто политическим изданием, но не голлистского направления. Отец не был голлистом. Он был воплощением еще не существующей IV Республики. Помню, как он спрашивал у меня: «Ты перечитал все речи генерала де Голля? За всю войну он ни разу не произнес слово республика!». Но неважно. Все равно с самого начала оккупации де Голль представлял для моего отца французское правительство. Осенью 1940 г., перед нашим отъездом из Франции, через нашу лондонскую галерею папа перечислил Генералу в Лондон деньги. У меня нет точнвх данных, но я почти уверен, что он сделал это одним из первых. Де Голль прислал ему благодарственное письмо.
В Париже немцы присвоили журнал Beaux-Arts и продолжали выпускать ее. Но их особенно интересовала La Gazette des Beaux-Arts. Однако им пришлось отступить, потому что приехав в Америку, мой отец первым делом продолжил издание La Gazette des Beaux-Arts, и она была точной копией газеты, которую он издавал во Франции…
Я не скажу, что нью-йоркский рынок цвел. Он был полностью изолирован, поэтому вещи становились все реже, а значит, и охотно покупались. В нашей галерее все держалось на Феликсе, если бы не он, галерея бы просто утонула… Занятый своими газетами и буфетами, одержимый навязчивой идеей возвращения во Францию, отец почти не интересовался делами. Он думал только об одном – как вернуться во Францию. Он задыхался от нетерпения. Он совершенно не понимал, что там происходило. Он посылал сотни писем Роже Декуа и своему «адвокату-шпиону» мэтру Тюрпо. Посылать письма из Америки во Францию было легче. Фелмкс былвице-президентом французской торговой палаты в Нью-Йорке, у него была возможность пользоваться услугами американских консульств. Письма, само собой разумеется, не запечатывались. До Пирл Харбора они доставлялись прямо в посольство Соединенных Штатов в Париже. После японского нападения вся почта шла через Швейцарию… Посылать письма из Франции в Америку было гораздо сложнее. Папа получал всего одно письмо в три месяца… Декуа пользовался услугами пиренейского контрабандиста, который отправлял его письма из Сан-Себастьяна. Все письма, отправляемые в Америку из Испании или Португалии, вскрывались британскими агентами… встречались французы, соглашавшиеся отправить вашу корреспонденцию из Швейцарии. Наконец, в Нью-Йорк прибывали наши компатриоты – помню, Жан Габен принес папе письмо…

Ящики в Бордо

В 1940 г. мы оставили в Бордо два ящика с картинами, которые должны были быть отправлены в Америку. Но их задержали. Мы не понимали, почему, ведь все документы были в порядке. В этих ящиках были картины и ценные предметы искусства, не предназначенные для продажи. Эти вещи достались отцу в детстве от его родителей. Он упаковал в ящики все вещи, все, что у него было в спальне.
В конце концов мы поняли, почему наши посылки не отправляли. Дело было не в немцах и не в французах. Задерживали их англичане.
Немцы считали нас недочеловеками. Для Вишистов мы вообще как бы и не существовали. Но для англичан мы оставались французами, а стало быть, потенциально опасными персонажами, способными содействовать в военных усилиях нацистов. Ну как было не сойти ото всего этого с ума?
Даже до вступления Соединенных Штатов в войну нужно было запрашивать у англичан navycert, то есть сертификат, дающий вам разрешение отправить что-нибудь из Европы в Америку или наоборот, из Америки в Европу. Теоретически. На практике англичане никому не выдавали таких сертификатов. До самого конца войны было невозможно послать отправить за океан посылку. Англичане не шли ни на какие уступки, вы не находили в них никакого понимания. Впрочем, это нормально: англичане понимают только английские обычаи. Сейчас я вам расскажу, до чего доходило дело…
В 1941 г. мы выставили на продажу в Нью-Йорке картины школы Фонтенбло. За исключением великолепного Приматиса и очаровательного холста, приписываемого Клуэ, вещи были скорее посредственными. Мы подготовили эту небольшую выставку во Франции за год до нашего отъезда в Америку. Один швейцарский клиент предложил нам за эти работы в десять раз больше, чем мы их оценивали, скажем, эквивалент 20 миллионов долларов… Америка тогда еще не вступила в войну, но тем не менее отец решил осведомить об этом предложении американские и британские - особенно британские - власти. Он объяснил и ситуацию и сказал: «Если мы сможем отправить жти картины в Швейцарию, я передам всю сумму от продажи союзникам». Посольство Великобритании ответило: «Спасибо. Но сначала мы должны проинформировать Лондон и получить сведения об этой операции». Получив эти сведения, британские секретные службы объявили: «Картины хочет купить маршал Геринг. Операция отменяется». Легко догадаться, как Геринг узнал об этих картинах: катлоги выставки были нам доставлены в день нашего отъезда из Парижа. Мы взяли с собой только один экземпляр. В кабинете моего отца остались связки каталогов.
Следовательно, продажа не состоялась. А жаль.
, Чтобы понять это, нужно быть французом или американцем: кто подстреливал самолеты английской авиации? Геринг. Кто бомбардировал английское население? Геринг. Представляете, можно было бы нанести ему ответный удар, да еще за его же деньги, то есть за деньги, которые он украл! Это же просто сюжет для песни!.. Но нет, англичане были несогласны. О, даже если бы им предложили 5 миллиардов долларов за то, что они разрешили въезд в Англию новорожденному ребенку, они бы сказали, нет, это может быть опасно. Вот так. Понять англичан могут только англичане. Но может быть, я не совсем беспристрастен. Меня обмишурили всего два раза в жизни, и оба раза – англичане с повадками джентельмена… Эти чертовы англичане, должен признаться, что иногда мне трудно их понять. Вот я расскажу другую историю, которая случилась со мной в 1960-х гг…
После войны я долго гонялся за одним Фра Анджелико. Предполагалось, что он находится в Германии. Им владела семья Хенкель, которая нажила состояние, торгуя игристыми винами. Фра Анджелико принадлежал им по крайней мере с 1905 года. Но найти эту картину у меня никак не получалось. И вот приходит письмо: «Картина находится в Швейцарии. Вас она интересует?». Я выезжаю в Цюрих. И там встречаюсь с немолодой дамой. Эта очаровательная дама, говорящая по-французски, представляется: это была дочь Риббентропа. Дочь министра иностранных дел Адольфа Гитлера! Когда Риббентроп был еще простым торговцем вином, он женился на наследнице Хенкелей. Она рассказала мне: «В семье нас пятеро. И раз мы не можем поделить картину, мы решили ее продать». Прекрасно. Мы продолжили разговор. В итоге дела, я купил картину и выписал пять чеков. Она сказала мне: «А теперь я поеду домой, в Париж». В то время у меня был Джет Коммандер, маленький шестиместный самолет, и я предложил ей отвезли ее в Париж. В полете мы стали болтать… Зная, что после Нюренбергского процесса ее отца все-таки повесили, я спрашиваю ее: «После войны вам было трудно?». Она отвечает: «Да нет, все было нормально. Мы жили в Англии. Мы провели в Англии всю войну». Я не поверил своим ушам: «Как? Что? Как это, всю войну?». Тогда она рассказала мне всю славную историю: «Ну да. Потому что мой отец договорился с англичанами. Он добился, чтобы они приняли всю его семью. В 1939 г. я ходила в английскую школу». Напомню, что Риббентроп был более чем интимным другом г-жи Симпсон, то есть герцогини Виндзор. Но все равно, это было слишком! Я был в шоке… Когда самолет приземлился в Париже, дочь Риббентропа сказала мне: «Могу ли я пригласить вас на ужин?». Я пробормотал, что вряд ли у меня получится, что у меня нет времени. Зря я это сделал, надо было пойти. Но я был так растерян, в голове у меня вертелись англичане, ящики, папины подарки от родителей, задержанные в Бордо…
В конце концов отцу удалось отправить их на остров Мартиники. Это было возможно, потому что Антильские острова были частью Франции. Оттуда он попытался переслать их в Соединенные Штаты. Но губернатор Мартиники был горячим поклонником Петена, он не хотел ничего знать. Он их задержал. К счастью, его сменил бывший социалист, с которым папа был знаком. Он разрешил выслать ящики.

Хозяин отеля Геринга

В Нью-Йорке я познакомился с человеком, говорившим, что его фамилия Г. Я привожу только инициалы, потому что у него в Америке есть семья. Кто это был такой? Немецкий еврей, у которого некогда был небольшой отель в Берлине – в то время у него была совсем другая фамилия. Сразу после войны 1914-1918 гг. в этом отеле поселился один из героев немецкой авиации. Настоящий ас, второй Рихтхофен. Звали его Герман Геринг, и за душой у него не было ни гроша. В течение десяти лет Г. содержал его совершенно безвозмездно. В 1934 г. Геринг, который выехал из этого отеля четыре года назад, приехал к нему и сказал: «Смывайся из Германии». За эти четыре года Геринг стал одним из самых видных соратников Гитлера. «Ты ведь еврей. Так вот, поверь мне, лучше тебе уехать в Америку. Вот паспорта на имя Г. Сначала езжай в Швейцарию, а уже оттуда – в Нью-Йорк. Там в банке открыт счет на твое имя, на нем лежат 15 миллионов долларов. Это мои 15 миллионов. Ты будешь жить на проценты с этих денег, но не капитала не трогай. Если в один прекрасный день наши дела обернутся катастрофой, – а я думаю, что так и будет – я приеду к тебе в Америку, и ты вернешь мне деньги». Короче, единственный человек, которому Геринг доверял, был евреем… это был Г. Потому что знаете, 15 миллионов долларов в те времена, это была целая куча денег. На одни проценты с нее можно было жить в свое удовольствие.
Живя в Нью-Йорке на эти проценты, Г. начал коллекционировать живопись. Он стал крупным клиентов маршанов искусства. Покупал он понемногу у всех – и у нас, и у других. Ходил он и в аукционные залы. Случай – удивительная штука. Ведь скорее всего этот Г. впервые услышал об искусстве в своем берлинском отельчике. Наверняка это Геринг вбил ему это в черепушку.
В это время Соединенные Штаты вступили в войну против Германии, а Г. оставался немецким гражданином. Что эе он сделал? Он пошел в Управление Стратегических Служб (Office of Strategic Services, OSS) и рассказал всю историю. Сотрудники Управление показали незаурядный ум, никакого сравнения с англичанами. Американцы сказали Г.:
- Считайте, что это ваши деньги. К вам, наверное, часто приходят немцы?
- Да.
- Их к вам посылают ваши друзья?
- -Да.
- Вв будете давать нам их фамилии. Они доверяют вам, они будут рассказывать вам, зачем они приехали, кого они должны увидеть. Понимаете?
Г. понимал. Г. – одно из объяснений того, что во время войны в Америке было так мало террористических актов. Он выдал всех немецких шпионов. Позднее ФРБ захотело проверить, действительно ли Г. был таким кошерным. Я хорошо знал агента, которому было поручено расследование. Познакомился я с ним, когда он пришел ко мне с вопросами о Г. Он был у всех маршанов живописи. Это он уже после войны рассказал мне эту историю.
Вот ведь как бывает…