Борис Кочейшвили. Жизнь в искусстве

[Ninni]

Белая серия впечатлила особо - с сегодняшним днём она говорит на одном языке.

Кирилл Сызранский - этот стиль - думаю прекрасно будет смотреться в минималистическом современном интерьере - как основная, ведущая и даже "живая" деталь...

[Кирилл Сызранский]

Сообщение от Ninni

этот стиль - думаю прекрасно будет смотреться в минималистическом современном интерьере - как основная, ведущая и даже "живая" деталь...

А мне вот представляется, что и в обычной обстановке с деревянной мебелью и коврами на полах (а-ля бидермейер какой-нибудь, не интерьер "стекло/бетон"), такие-даже былые-рельефы в классических багетах под 19-ый век будут смотреться интересно.
Необычно уж точно...
Видел, как в кабинете с класической тяжелой мебелью смотрится вещь абстрактного экспрессионизма. Правда, без рамы и торцы картины художник по просьбе покупателя закрасил, "продолжая" изображение на самом холсте. Супер смотрится! Все ахают-охают и, конечно, Я, Вань, такую же хочу (с).

[Тамара]

Спасибо, Ninni! Спасибо, Кирилл!
Да, рельефы Бориса Кочейшвили действительно очень любопытны и выразительны. Я писала про них подробно в сообщении №18 на стр.3 (там и картинок много, - можно посмотреть )

Сообщение от Тамара

"...Накладывая лепную массу на фанеру и работая широким мастихином как кистью, художник рисует железным инструментом изящные фигуры, предметы и формы, режет ритмически выверенные пространства. В этой технике воплотилось всегда присущее ему стремление к иллюзионизму, к дополнительной пластической убедительности создаваемых пространств и образов. Художнику удалось преодолеть характерность скульптурного рельефа, продиктованную техническими особенностями отливки в формы, и добиться фиксации свободного поведения руки, закрепив мгновенную импровизацию в застывшей форме.
Эту технику можно назвать лепной графикой: если традиционно скульптура отталкивается от объема, то здесь - от плоскости, от рисунка, усиливая, порой до гротеска, его ритмическую, композиционную основу. Рельеф будто вырастает из тщательно сформированной и сбалансированной композиции. С другой стороны, эти рельефы можно назвать станковой скульптурой: если графику или живопись предполагается рассматривать с одной точки, то скульптура диктует необходимость обхода или хотя бы движения мимо, с каждым шагом являя зрителю новые варианты композиции и пластики. Рельефы Бориса Кочейшвили имеют форму и размер и станковых произведений, но с разных точек и при разных источниках освещения, расположенных справа, слева или же фронтально, дают неожиданно разные изображения, как за счет сложной пластики рельефа, так, и это, пожалуй, наиболее интересная особенность, - за счет разнообразной игры теней, создающих на плоскости фона самые причудливые композиции и контуры.
]

Описание техники касается последних рельефов (2009 года), тех, что на фотографиях Кирилла имеют цвет или оттенок. (Чисто белые рельефы выполнены в другой технике в период 2001-2005гг. и о них речь пойдет впереди)

Прилагаю "эксклюзивные" фото - рельефы из летней серии уже вылеплены, но еще не покрашены. За счет этого особенно четко виден объем и пластика лепки

[Тамара]

А вот еще сюжет любопытный: нашла в своих фотоархивах съемку процесса создания такого рельефа. Называется он "Устроители фонтана". Забавно, что сделан рельеф по натурным зарисовкам. Этим летом на главной площади города Таруса соорудили достаточно большой кафельный фонтан. Пока рабочие его мастерили, Борис Петрович сидел на лавочке и их рисовал, а потом по этим эскизам вылепил рельеф (девушка, идущая по краю, я полагаю - муза, вдохновляющия работяг на сооружение фонтана ) Рельеф этот, кстати, висел потом на ежегодной выставке "Москва-Таруса" в местной картинной галерее, расположенной на той же площади.

[Тамара]

И еще в довесок фотосюжет:
"Таруса 2009" или "Летняя мастерская маэстро" (кстати, вся мебель на фото сделана, конечно же руками Бориса Кочейшвили)

[Тамара]

Вот еще немного фотографий из Тарусы:
Борис Петрович в конце лета всегда устраивает выставку под открытым небом, прямо на участке. Жаль у меня мало фотографий, надо будет у друзей пособирать для архива.
На фото: Лето 2008 и еще немного - это лето

Фото Сергея Тартаковского

[Тамара]

А вот и история из 60-х, связанная с Тарусой (иллюстрации мои, современные).

"В 60-х годах лютой зимой я впервые оказался в доме творчества «Сенеж». Там же оказался и Юрий Александрович Молок.
В доме творчества графики занимались литографией, а я один знал про штук сорок литографий Марка Шагала, которые тот подарил гравюрному кабинету Пушкинского музея. Большинство художников было из провинции, и они захотели посмотреть работы мастера и пошататься по Москве, несмотря на лютый мороз, заметьте. Был снаряжен специальный автобус, и мы попали в гравюрный кабинет, а потом разошлись, договорившись встретиться в шесть. В шесть вечера все собрались у автобуса, Юрий Александрович волок большой и тяжелый чемодан, который мы с трудом втащили в автобус. «Что там такое?» - поинтересовался я. «Книги» - ответил Молок, - «Пусть поживут со мной на Сенеже.»
На середине пути старенький автобус естественно ломается, и мы оказываемся в чистом темном поле, замерзающими, естественно, насмерть. Шоферу удалось, наконец, остановить какой-то автобус с полувыбитым стеклом, закрытым какой-то картонкой, который согласился-таки, нас отвезти. Делать было нечего, и мы решили, что лучше терпеть холод, но все же двигаться вперед.
По приезде все ринулись в столовую пить горячий чай и есть холодную котлету, а я поволок чемодан в комнату Юрия Александровича, собираясь, затем, присоединиться к компании. Но хозяин сказал, что после пережитого мы можем «заболеть и умереть» и открыл чемодан с фолиантами, где в уголке уютно лежала поллитра. Юрий Александрович вскрыл ее, налил два государственных граненых стакана почти до краев и мы деловито, как лекарство, выпили содержимое. Так началось наше знакомство.
После мы дружили домами и однажды, сговорившись, выехали в Тарусу навещать наших детей в пионерлагерь. Я к тому времени часто уже бывал в Тарусе и хорошо знал дорогу от лагеря вдоль Оки к могиле Борисова-Мусатова. Мы навосхищались надгробием Матвеева и сели на скамеечку, восхищаться пейзажем тоже. Но тут маленькая поначалу фиолетовая тучка стремительно превратилась в огромную фиолетовую кляксу. Я предположил, что сейчас нас обольют и надо тикать, но Юрий Александрович никуда не суетился. Он вообще никогда не суетился, разве что в послевоенном Ленинграде, где он был велогонщиком и на каких-то соревнованиях опережал всех, а с тротуара неслось «давай жид, жми».
Дождь накрыл нас с головой, и мы, сбежав с пригорка у церкви, оказались в ресторане. Теперь в Тарусе много увеселительных заведений, а тогда был один провинциальный ресторан, где опять была произнесена историческая фраза о том, что мы можем «заболеть и умереть». Пришлось нам пить водку и закусывать жареной плотвой что ли, очень дешевой и очень вкусной. Любознательный Молок тут же выяснил, что рыбки из Оки, и поставляют их местные жители. Позже, когда гроза прошла, мы обнаружили себя на пристани (это были две или три доски, куда приставал водный транспорт). Обнаружили мы себя в компании мужиков, которые делились с нами портвейном, а потом мы делились с ними, откуда то взявшимся портвейном, и мужики быстро окрестили Юрия Александровича «Колей», что ему очевидно, нравилось. Он, было, уже сговорился ловить рыбу сетью где-то на противоположенном берегу в каких-то одним мужикам известных озерах. В результате мы чуть не опоздали на единственный в те годы, расхлябанный автобус «Таруса-Москва». Сейчас в Тарусе не меньше сотни такси и ряд питейных заведений. Одно из них – кафе «Ока» аккурат на месте нашего с Молоком исторического сидения."

Фото Сергея Тартаковского

[Ninni]

Спасибо Тамара - Вы очень интересно рассказываете и фотографии - загляденье - затягивают....

[Кирилл Сызранский]

Сообщение от Тамара

Я к тому времени часто уже бывал в Тарусе и хорошо знал дорогу от лагеря вдоль Оки к могиле Борисова-Мусатова.

Памятник-надгробие на могиле В.Э.Борисова-Мусатова, автор-Александр Терентьевич Матвеев.
Борис Петрович считает это произведение гениальным.

[Тамара]

Очень кстати подвернулась мне тут под руку статья Юрия Молока о Борисе Кочейшвили, опубликованная в газете "Русская мысль" от 3 апреля 1992г. Я статью перепечатала и помещаю сдесь на форуме. Иллюстрации, опять-таки мои, чтоб нагляднее было.

Разговоры с московским художником Борисом Кочейшвили

Я не раз слышал от Бориса Кочейшвили фразу, которую он повторяет почти как заклинание: «В искусстве выживает тот, кто сумеет выговорить не весь алфавит, а одну букву». Старая и всегда новая истина. От ее решения, по существу, зависит судьба всякого художника. Особенно русского, самому складу и характеру которого близок дух исканий некоей общей художественной идеи, во имя чего он готов со смирением перебирать весь алфавит, нередко так и оставаясь на полпути к самому себе. Или, напротив, чувствуя себя носителем истины, стоически держаться за свое, однажды найденное.
Не так уж просто сказать, к какому типу принадлежит сам Борис Кочейшвили, - художник, который буквально завораживает своей свободой и артистизмом. Художественность его натуры сказывается во всем. И в беззаботном и безбытном существовании, и в редкой интуиции к другим искусствам, и в неожиданности суждений. Разговаривать с Борисом Кочейшвили, пожалуй, не менее увлекательно, чем разговаривать с его работами. Обычно художники, говоря об искусстве, предпочитают говорить о ремесле. Кочейшвили занимает другое – личность художника, его намерения и его поступки, в чужой судьбе он пытается прочесть свою.

Читать дальше... 

Я познакомился с Борисом Кочейшвили лет двадцать назад, когда он вдруг пустился, как сам говорил, «в легкомысленное рисование», стремясь одновременно выразить и мелькнувшее и придуманное, прочитанное и ожидаемое. Его упрекали за своеволие, говорили, что субъективное в его рисунках недостаточно наложилось на объективное. На самом деле, это была принципиально другая художественная позиция, при которой воображаемый мир отодвигал реальный, а незавершенность стала программой. Тут обнаружилась театральная природа таланта художника со своими законами игры и со своими персонажами, которые, переходя из листа в лист, оставались еще узнаваемыми. Я узнавал в этих листах общих друзей, узнавал себя, но из обжитого пристанища наших московских мастерских мы по воле художеика были перенесены в какие-то иные обстоятельства места, времени, действия.
Мотивы дружеских собеседований или единения душ, которые особенно занимали Кочейшвили в годы отрешенного от общества существования ( теперь их называют годами андеграунда), получили у него свой театрализованный вариант. Жизнь стала представляться ему некой сценой, где он, Художник Борис Кочейшвили, разыгрывал свои театральные мистерии. Только разыгрывал их на бумаге. Он легко погружал наш глаз в этот манящий мир сценического пространства, где возникали воображаемые арки и воображаемые кулисы, где силуэты или тени фигур связаны между собой по законам игры и разговаривают на языке открытых театральных жестов. (илл. 1-3)
Подобно знаменитым мастерам нового времени, открывшим идею мимолетного движения не в натурщицах, а в танцовщицах или цирковых клоунах, современный художник предпочитает пластику уже отобранных другими искусствами форм, только прочитанных живой и вибрирующей кистью. И на свой манер перефразирует пластику какого-то неведомого нам мима, вероятно, тоже из числа его артистических друзей, для которого достаточно одного движения пальцев, легкого поворота головы, чуть заметного наклона корпуса, чтобы переместиться в другой образ или в другое художественное пространство. Нечто подобное происходит в графических мизансценах Бориса Кочейшвили.
И вот теперь, когда художник, казалось, отыскал свою единственную букву и ему остается только разрабатывать ее варианты, неожиданно для тех, кто успел полюбить и оценить его работы, а может быть, неожиданно и для себя, он начинает все с начала, начинает почти с нуля. Уловить логику его поведения на этот раз еще более затруднительно, чем раньше. Он двигается в разных, как будто бы противоположенных направлениях. В рисовании отказывается от всякого намека на живопись, отказывается от своих размытых контуров и широкого, открытого движения кисти, предпочитая им теперь одиночество и аскетизм чисто линейной графики, некие краткие графические формулы, которые он располагает в небольших окошках прямо посередине большого белого листа – здесь уже нет места ни фигурам, ни какому-либо действию, только строгий очерк полуархитектурных или полуграфических форм. (илл. 4) И в то же время художник всерьез принимается за живопись. (илл. 5-7)
На прошлогодней московской выставке Бориса Кочейшвили, где его живопись и графика фигурировали на равных, мне припомнился один разговор с художником, который происходил еще до арбатской экспозиции у него в мастерской, когда он первый раз показывал свою живопись. Вот небольшой отрывок из этого разговора, во время которого мы вместе пытались «озвучить» его работы.:

- Теперь у вас все наоборот: в живописи вы свободнее, чем в графике.
- В живописи я стремлюсь расшатать свою психику, а графика требует накопления, углубления постоянных привязанностей.
- Сейчас увлекаются архитектурной графикой, как будто живут во времена Пиранези, а вы насыщаете свои графические формулы барочными мотивами без всякого привкуса романтических руин.
-Моя архитектура не имеет точного адреса. Она строится из каких-то
деталей, застрявших в памяти об арочных проемах, о капителях, но и сам хочу создать некую архитектуру, некую форму. Что до романтических руин, то я сознательно избегаю нагнетать чувственность и лиризм. Это уже дело восприятия.
-Не теряете ли вы в живописи те мотивы и скорости движения, которые всегда были вашей сильной стороной? Правда, теперь у вас идет беседа не отдельных фигур, а, если так можно сказать, диалог внутри формы. Руки, ноги у вас не просто жестикулируют, они разговаривают. Но Боже, что вы делаете с фигурой. Вы не заламываете руки, а сплетаете их, они у вас без костей; не поворачиваете, а заплетаете шею, пишите не ноги, а, как угодно удлиняя их, пишите их сплетенье.
- Мне нравиться в живописи возможность риска и случайного знакомства.

Юрий Молок. Москва.