Боголюбов Алексей Петрович

[Тютчев]

ОФИЦЕРСТВО

МИЧМАН

1841

Меня выпустили, как говорилось, в Семнадцатую тысячу (17-й экипаж 2-й флотской дивизии), хотя не было мне семнадцати полных лет(6).

Прозимовали мы в Питере важно. Кровь кипела ключом, а денег было не ахти много. Мать моя была небогата, давала что могла, не более пятнадцати рублей в месяц. Жалование всё шло навычет за обмундировку да за разные корпусные побития. Причём, как слышно, вычитали с нас и за потраченные розги, но я счёта не видел, а потому и не подтверждаю.

Имея страсть к художеству, я часто бродил в Эрмитаже, заходил в магазины эстампов, познакомился с Добициели (Риппа), что имел магазин всяких красок в Академии художеств, и, наконец, напал в трактире "Золотой якорь" (кто его не знает!) на художника Круговихина. Сей человек был пьющий, но добрый, писал он марины, и не совсем без таланта, влачил дни горькие, жалуясь на судьбу и на академическое начальство, которое ни за что не хочет ему дать академика. В это время он писал картину "Корбаз морехода Никитина", которого атаковал английский крейсер в Белом море. Мне казалось - хорошо и даже очень, но как выставил в третий раз в Академию - опять прокатили! И запил Круговихин пуще прежнего, в этом виде я его застал на дому.

Пошли сперва похмеляться, а после повёл он меня в Гостиный двор к купцу Кузину, картинному торговцу вместе с хрусталём - мужику умному, знатоку глубокому старой школы, который пользовался приязнью покойного благодетеля моего герцога Максимилиана Лейхтенбергского. Кузин встретил нас сурово. Круговихин отрекомендовал меня как юного художника-любителя и попросил денег в долг будущих заработков. Оказалось, что по расчёту ему следовало 4 целковых - их выдали пьянице, а в долг не дали. Посмотрев, что было в лавке, я попросил Кузина позволить продолжать знакомство. Он сказал сухо и коротко: "Желаем-с" - и мы расстались. "Не клюёт ни для тебя, ни для меня, пойдём к Никифорову". Пошли в Апраксин ряд, взошли в линии и нашли лавку, где тоже я увидел всякую живопись, но куда хуже Кузинской. Торговлей тут больше всего являлись Николы Угодники да царские трафаретные поясные портреты Николая Павловича. Никифоров пил чай, мы выпили по стаканчику. Круговихин тоже просил денег в долг, заслуги тут никакой не было, но всё-таки было выдано 3 целковых, а мне предложена была работа - за 5 рублей делать царские портреты или Николая Угодника. Материал готовый - холсты и краски, и прочее.

Читать дальше... 

Круговихина я отпустил домой, а сам зашёл за лавку, где два парня, в круг остриженные, наводили трафарет розовыми красками, а третий - художник Ефимов - их флицевал, то есть сглаживал, ставил пуговицы, писал на них орлы, а потом закончил бойкими ударами звёзды, ордена и эполеты. Голову проходил уже напослед.

В два сеанса я стал писать не хуже этих господ, а потом, когда более насобачился, то делал два портрета в день, отличаясь пошибом, который очень нравился хозяину. Так и зарабатывал деньгу на свои удовольствия. Но так как это было только художественно-промышленное дело, то я вскоре сошёлся с Кузиным, который платил мне за мои картинки по 3 и 5 целковых, заставляя делать копии, давал очень разумные советы - в часы досуга не пренебрегать натурой.

Пришла пора ехать в Кронштадт. Экипаж шёл в поход, а потому вскоре я туда отправился, заполучив кое-какую работу от Кузина, но до осени ничего не пришлось делать, ибо служба и разгульная жизнь отнимали всё время.

Второю флотскою дивизиею командовал вице-адмирал Александр Алексеевич Дурасов, у которого я впоследствии был личным адъютантом до его смерти. Дурасов был весьма почтенный человек, тогда ему было лет шестьдесят, он был товарищем Михаила Андреевича Лазарева и Беллинсгаузена. В сражении при Афонской горе в 1807 году был сильно ранен в голову, так что лежал трое суток без признаков жизни и его уже обрекли бросить за борт. Он был человек читающий, образованный, служил в Англии волонтёром, а потому владел языком, а также и немецким. Жена его, Марфа Максимовна, была очень умная и светская женщина, по рождению Коробко, дочь бывшего главного командира Кронштадтского порта, того самого, который, ехав в Петербург, был опрошен шутником-офицером на Гаванском посту: "Кто едет?". Лакей говорит: "Коробко". - "Ну, а в коробке-то кто?" (Возок был старомодный.) - "Тоже Коробка", - ответил сам адмирал. Офицер сконфузился. У него было три дочери. Первая вышла за адмирала Авинова, вторая за Дурасова, третья за адмирала М.П. Лазарева. Был сын, Фёдор Коробко, очень жеманный и женственного воспитания, хорошо вязал и вышивал гладью. Все барыни были бойкие, умные, острые. Слыли за матерей-командирш и за великих сплетниц, что при таком светском воспитании было очень любопытно и поучительно для всех.

Вместе со мною поступил в экипаж мой товарищ по Корпусу мичман Леонтий Леонтьевич Эйлер, с которым мы остались друзьями до старости. Он был малый добрый, честный, весёлый и не глупый. С ним мы частенько живали вместе, и не раз придётся в моих нехитрых записках о нём упоминать. Эйлер был внук знаменитого академика Эйлера, математика. У дивизионного адмирала был назначен вечер, на который он меня и Эйлера пригласил потанцевать после нашей официальной явки. Дико было очутиться вдруг в кругу вовсе незнакомых адмиралов, капитанов и других сановников и офицеров. Но когда заиграла музыка, старшая дочь Дурасова Марфа Александровна подошла к нам и сказала: "Отец мне велел с вами обоими танцевать. Хотите?". - "Хотим", - ответили мы оба в один голос с Эйлером. "Ну, так пойдёмте". И мы пошли вальсировать поочерёдно, а потом она нас представила разным девицам, и мы до ужина плясали без устали.

Итак, первое впечатление было приятное. На другой день пошли отыскивать товарищей. Устроились, конечно, на храпок, нищенски, жили впятером, валяясь на полу, но не грустили, ибо скоро приобвыкли. Дулись в Летнем саду в кегли до изнеможения. Но пришла пора служить. Корабль наш назывался "Вола". Был о 84 пушках. Правильнее его было называть "Воля" в память взятия укрепления "Воля" в польском мятеже, но Государь Николай Павлович чужой воли не допускал, потому-то так его и окрестил.

У острова Сикоря адмиралу Дурасову вздумалось поманеврировать. Шли в кильватер, сигнал - "Поворотить оверштаг всем вдруг". Стали ворочать, корабль 15-го экипажа "Фершампенуаза" н давнул в "Волу", в правую раковину, а себе снёс левую. Как тут быть? Делать починку серьёзную некогда. Судили-рядили и придумали. Так как я имел репутацию художника, то и меня призвали. "Можно, - говорю, - когда обобьют корму парусиной, то берусь по ней раскрасить окна, чешуи разные и тяги отведу". И точно, лицом в грязь я не ударил. Когда всё было подготовлено, парусина вымазана сажей, отъезжал я на приличное расстояние и командовал старшему маляру - черти мелом так да этак. И после сам, подвесясь на беседку, исполнил работу, как следует, так что получил от командира Шихманова полную благодарность. С "Волы" взяли пример и для "Фершампенуазы".

Год этот, то есть 1841, был грозный. Первого июля в Царицын праздник корабли чуть с якорей не сорвало, такой нашёл шквал, много лодок перевернуло. Катер с нашего корабля чуть не погиб, и в этот день утонул актёр Самойлов (отец Василия). Дня через три был назначен Высочайший смотр(7). Конечно, князю Меншикову донесли о столкновении кораблей, и вот какую штуку он выкинул с Государем (да много он его так проводил - расскажу после). Стоят две дивизии в 18 кораблей носом к Кронштадту, выровнены, как солдаты. Идёт Государь по линии с правой стороны; вдруг, подойдя к 15-му, что ранен был с левой стороны, пароход прорезает линию и "Волу" проходит со стороны здоровой раковины кормы. Показал он царю на фрегат "Новый" и опять вернулся на прежний путь. Так что Государь изъян не заметил и очень всех благодарил.

Пошли мы опять в море и пришли на зимовку в Свеаборг. У нас был бригадным командиром Захар Балк - тот же деликатный Сахар Сахарович, у которого гардемарином я служил на корабле "Прохор".


6) Боголюбов 8 января 1841 г. получил звание мичмана и был зачислен в 16-й экипаж, а в 17-й переведен 21 ноября того же года.
7) В царствование Николая I ежегодный Высочайший смотр Балтийского флота был крупным событием, привязанным к дню бракосочетания Николая и Александры Фёдоровны 1 июля 1817 г. День этот был именинами царицы. В ЦВММ хранится картина Боголюбова "Смотр Балтийского флота в 1848 г.", который Николай 1 проводил на царском бриге "Невка".

Справка:

КРУГОВИХИН Константин Васильевич (1815-?)

Восемнадцатилетним юношей Константин Васильевич Круговихин стал вольноприходящим учеником Императорской Академии художеств, был под покровительством Общества поощрения художников. В Академии учился у известного педагога М.Н. Воробьева. Специализировался молодой художник на живописи морских видов и пейзажей. В 1838 году получил малую серебряную медаль за картину «Ночь», в 1840 году — звание неклассного художника. С этого года начинается участие К. Круговихина в выставках Академии художеств, на одной из которых в 1843 году получил большую серебряную медаль. Художник подумывал о звании академика, поэтому в 1845 году подавал прошение о дозволении писать академическую программу на сюжет повести А.А. Бестужева (Марлинского) «Мореход Никитин». В этот раз что-то у художника не сложилось, ибо доподлинно известно, что лишь в 1855 году К.В. Круговихин признан «назначенным» в академики за работу «Морской вид». Другие сведения о жизни и творчестве художника затерялись в глубине десятилетий. А некоторые из картин дошли до наших дней. Они-то и дают возможность оценить творчество художника и расширить, пусть не на много, наши представления об отечественной пейзажной живописи середины XIX века.