Леонид Полищук и Светлана Щербинина

[Пар-И]

Воспоминание Леонида Григорьевича о ПРОСТРАНСТВЕ.
"Год 1934. Мы приехали в Swinemünde. Немецкий порт на Северном море
Туда зашёл огромнейший английский крейсер. Внизу толпится публика,
которую приглашают.
Посетить верхнюю палубу крейсера. Идти нужно по зигзагообразной
лестнице, которая приставлена к внешнему борту. Корабля. И многие
охотники. Собираются. Одолеть.
Это расстояние быстро. Однако. Под самый конец. Сама лестница
повисает. Так можно выразиться. В обратном состоянии.
То есть.
Борт корабля изгибается назад, и человек на этой лестнице. Страшится,
потому что он как бы должен перевернуться и упасть вниз. И число
желающих бюргеров. Стремительно редеет. А на переходах, так как
лестница зигзагообразная, стоят английские матросы.
Немецкая морская форма и советская были очень близки, а вот английская
была совершенно другой. На головах у них было такое небольшое белое
архитектурное сооружение. А на самом верху. Всё венчал
помпон круглый большой белый.
Не получилось. Кто среди храбрецов. Перелезть и остаться уже на палубе
на верхней палубе. Смог только я. Остальные пошагали обратно. И вот я
стою на этой гигантской палубе.
Под огромными носовыми орудиями корабля. Встаю маленький.
Совершенная величина ничтожная. Какие там размеры? Ну, мне, как
пацану, было интересно любое оружие.
Я впервые видел. Вот это самое большое грозное оружие. Английского
флота. И стоять мне было хорошо. Я долго стоял. Наслаждаясь вот этим
чувством такого одиночества. Доступного мне.
И вдруг. Что-то стало меняться. Я одно что-то. О всём сразу потихонечку.
Как будто я. Немножко поплыл.
И постепенно, постепенно я вдруг увидал. Что нет никакой палубы. На
чём я стою, я не знаю. Осталась только внешняя оболочка корабля. Всё
остальное как бы испарилось, его нету.
Есть эта гигантская ванна воздуха, где нет никаких построек, никаких
аппаратов, никаких палуб, никаких солдат, ни механизмов. Ни машин,
ничего. Только оболочка. Вот эта красивая оболочка корабля.
Достаточно тонкая. А всё остальное — воздух. Ну, не просто воздух. А
какой-то особый. Драгоценный. Как будто корабль был, ну, какой-то
заколдованный.
Он был полон до самого верху. Ну, чем-нибудь особенным. Ну, допустим,
золотом расплавленным. Или вином, которому 500—600, сколько угодно
лет. Драгоценным вином. И больше ничего. А потом и это куда-то ушло.
И вдруг. Где-то с самого низу. Начали подниматься какие-то формы. Они
были немножко похожи на ладони, только такой общий адрес, адрес.
Большущие светлые.
И эти формы похожи на наши ладони. Передавали что-то другим таким же
формам. И я увидел, что на этих гигантских ладонях. Лежат снаряды.
Огромнейшие снаряды.
И вот снизу, потом всё выше и выше одна ладонь передавала другой
передавала третьей, это передавала четвёртой. И внутри ладоней были
такие желоба, что снаряды не могли бы упасть, не могли бы соскользнуть.
И это было удивительное такое движение этих огромнейших форм.
Я тогда не знал такого слова Леонардо. Такого великого слова я тогда не
знал. Но если б я знал, это было немножко похоже вот на то, чем славен
Леонардо. И так с самого низу всё выше, выше, выше и выше, и выше, и
выше, и выше, и выше. Эти ладони, передавая друг другу снаряды
поднимали их.
На высоту палубы. Там. Это видение кончалось, где должны были быть
орудия. И что-то со мной произошло. Я почувствовал это пространство.
Чем-то живым. Неважно, было ли это военное судно. Это могло быть
торговое судно. И мне не важны были постройки, надстройки, переходы,
лестницы, матросы.
Что угодно. Меня уже это не интересовало. Меня интересовало. Вот это
вместилище. Что оно вместило в себя? Я не сразу это понял. Но чувство
осталось очень сильным.
Что это вместилище? Есть вместилище. Чего-то особенного. Если можно
так выразиться, вместилище живородящее. Уже потом найдётся это слово,
простое слово, которым я обозначил это вместилище — это пространство.
Живородящее. Пространство. И для меня. Это было открытием.
Много лет спустя я думал об этом, потому что. Слово пространство. Не
только вошло в меня. Оно накрыло всю мою жизнь. Я почувствовал что-то
очень-очень важное. В понимании мироздания.
И потом всю жизнь удивлялся, что такого важного предмета нет ни в
одном институте. Нет предмета пространства. Оно сведено до какой-то
дырки в строительстве. Вот есть пустая площадка, есть пространство.
Вот здесь мы поставим очередное сооружение, заткнём, и не будет его, и
не надо его. Не понимая, что пространство — это совершенно другое,
нечто такое. Что не надо затыкать, потому что оно живородящее. И может
быть, ради него нужно убрать многое настроенное.
Это всё придёт позже. Но то, что эти ребята наверху. Подарили мне вот
это ощущение. Когда мне было всего девять лет. Я им по гроб благодарен."