Боголюбов Алексей Петрович

[Кирилл Сызранский]

Сообщение от Tana

Давайте все же не будем опускаться до базарного уровня, мы ведь об искусстве рассуждаем, о нашей культуре.

Давайте.
Но я в этой теме просто согласился с мнением участника о художнике Боголюбове и привёл скучные для меня его картины.
Меня начали обвинять в "воинственном дилетентизме".

Сообщение от Ухтомский

Такая небрежность с Вашей стороны, Кирилл Сызранский, не пристала человеку, который хотел бы разобраться в творчестве художника и совсем не допустима для профессионала. Ну, а оценку с точки зрения нравственности Вашего воинствующего дилетантизма и очевидной предвзятости пусть каждый форумчанин сделает сам.

Вам не понравился мой ответ этому участнику, тон моего ответа, понимаю.
Но тон моему ответу был задан вопросом этого участника.
И последнее.
Мне не нравится живопись Боголюбова. А самого Боголюбова-как деятеля русской культуры-очень уважаю. Но картины...Увы... И высокие цены на него не показатель, Хёрст, например, стоит много больше, вряд ли цены на картины Боголюбова, как бы не любили его отечественные собиратели, догонят цены на его произведения.
Ладно, Хёрст неудачный пример, возмём русского художника Кабакова и сравним цены.
За сим эту тему покидаю.

[Тютчев]

МОРСКОЙ КОРПУС

1835-1840

Минуло мне 10 лет, а потому в один прекрасный день я попал в число воспитанников, назначенных для перевода в Морской корпус. День этот был страхом Господним. Что ожидало там - страшило и радовало. Быть близко к матери и брату, переведённому уже два года тому назад, - было счастьем, но страшила новая дёрка, про которую вести доходили до нас, что она была куда серьёзней здешней.

Пришёл батюшка, отслужил молебен при учителях и дамах. Начальница м-м Зон потрепала меня по щеке и сказала: "Кланяйся матушке". Кох выругал мерзавцем и советовал исправиться, товарищи по роте говорили - приезжай к нам опять, вероятно, потому, что другого сказать ничего не было.

Посадили нас в возки и в феврале 1835 года(3) привезли в Морской корпус вечером. Встречал нас почтенный немец, директор И.Ф. Крузенштерн. Ласково и душевно рекомендовал учиться хорошо. Повели к столу, который был куда хуже, чем в Александровском корпусе, а потом, наутро, в классы 4-й, Малолетней роты и, конечно, посадили в "Точку" (от точки замерзания), где сидели всегда дураки, отсталые и начинающие новички. Когда узнали наши способности ближе, то от козлищ скоро отделили и пересадили во второй класс.


Жизнь и учёба в Малолетней роте были недурны. Обращались офицеры, конечно, грубо, в особенности злобен был Иван Ирецкий, человек вспыльчивый, самодур. Бывало, из злобы придерётся и в субботу, когда все радуются, что идут за Корпус, закричит: "Боголюбов, домой не идёте!". Оно, конечно, заплачешь, иногда возмилуется, а иногда и просидишь воскресенье.

Читать дальше... 

Был у нас кадет Шигарин. Отец его, тот самый, который так славно ответил в Наваринском сражении, командуя батареей и высунувшись с борта по случаю того, что с французского фрегата послали офицера на катере сказать, что ядра фрегата "Елена" ложатся в борт союзника, закричал: "А зачем вы бьёте плохо турок!". В это время Иван Епанчин с бота орал: "Всё равно, валяй его за двенадцатый год". Сей-то Шигарин, привезя сынка в учение, лохматого и нечёсаного в нанковом сюртучке, когда увидел, что служитель из матросов посадил его на табуретку, чтобы стричь, пристально всё время следил за этой операцией и, когда сын его вдруг преобразился из лохматого в гладко остриженный киверный помпон, то сам сел на табуретку, сказав служивому: "Ну-ка, валяй и меня тоже поглаже". Факт ничтожный, но он так врезался мне в юную память, что и до сих пор вижу перед собой отца и сына.

Отделенный офицер был у нас Головинский - "Шлёпалка", что получил за отвисшую губу. Человек этот, хотя и воспитанник офицерского класса, но был груб и сильно щипал на башке волосы. Другой офицер назывался Всеволод Дмитриевич Кузнецов или "Верзила", а всего чаще "Осёл", что школярам-кадетам дозволяло делать каламбур из его имени, когда, например, подходили к нему, хоть бы проситься сходить в другую роту, то скороговоркой называли его Ослом Дмитриевичем, на что тот кричал: "Что! Как! Ну-ка ещё раз". - "Всеволод Дмитриевич..." - "Ну смотри у меня!". Этого Осла Дмитриевича страшно казнили. Бывало, повяжут верёвку в дверях его дежурной комнаты - и хватит по роже концом мокрого длинного полотенца. Конечно, он бросится в погоню, споткнётся на верёвку и растянется, а кадеты уже давно у себя в постели и усердно храпят.

Летом плавали мы на фрегатах корпусной эскадры. Этим способом невольно смолоду изучались все снасти, вооружение фрегата и даже архитектура, компас и направление румбов. Так что в 12 лет я уже знал все морские мелочи твердо и любознательно.

В 1839 году первого числа(4) я поступил в Гардемаринскую роту младшим чином, будучи за кадетство выпорот только два раза. В этой роте уже не пороли розгами. Мне было тогда четырнадцать с половиной лет. Ростом я был велик и такой же был отчаянной весёлости. Любил кататься по галереям колесом, любил разные ломанья, скачки, в чём упражнялся с любителями этого дела Васькой Греве и Бреверном. Бывало, опуститься по водосточной трубе на нижнюю галерею Сахарного двора ничего не значило, отчего постоянно ходил оборванным и часто избитым, ибо и до драк был неглуп. Силы тогда у меня много не было, но была ловкость броситься прямо в ноги сильнейшему, сбить его с ног и живо надавать лежащему оплеух и тумаков было делом пяти секунд. Здесь у меня было много невзгод с начальством и раза два меня едва не выгнали из Корпуса. Но раз спас мой дядя Афанасий Радищев, а другой раз - брат мой Николай Петрович, который уже был мичманом в офицерском классе и, будучи уважаем и любим директором Крузенштерном, меня отстоял.

Так как я имел при выпуске два нуля с минусом за поведение, что было ниже единицы, это ясно показывало, что моя резвость мне сильно портила в виду начальства. Подлого и безнравственного я никогда ничего не делал, но, так как был на дурном счету, всякая пакость, произошедшая в роте, рушилась на меня и я становился ответчиком.

Ещё с юности страсть к рисованию меня тоже губила, ибо я ударялся в часы досуга в карикатуры(5). Делал директора, учителей, офицеров мелом на досках, на столах, словом, где ни попало, что тоже умаляло мои баллы. Но зато у учителя Алексея Алексеевича Алексеева был на лучшем счету, равно как и у господина Фомина, который, когда я уже сделался профессором, с гордостью, будучи в ту пору малярным мастером в Петербургском порте, говорил всем: "А мой-то Боголюбов, ученик, глядите, знаменитостью в Академии сделался!".

Летом назначили нас в плаванье на Большую эскадру, то есть на корабли для похода в Балтику. Младшим гардемарином я попал на корабль "Прохор". Им командовал капитан первого ранга Захар Захарьевич Балк (или "Сахар Сахарович").

Когда проходили у Дегерордского мыса, то адмирал Епанчин, минуя остров, всегда выливал добрую чарку водки в море, говоря: "На тебе, Борей, заткни глотку!" - делал он это, конечно, из предрассудка, как старый моряк, прилично закативши наперво, как говорится, для излияний к Борею, что заимствовал из старых преданий времён Грейговских и Сенявинских, при которых, чёрт знает для чего, даже салютовали трёхгорбой скале.

Как и всегда, на корабль назначались в плавание монахи. Конечно, настоятели посылали на флот народ негожий, пьющий, почти что для наказания. Но дело оказывалось иначе. Флот наш тогда весь бойко пил, а потому ссыльные попадали в некотором роде в вертоград винный и пили горькую в кают-компании не хуже монастырской. Был на "Прохоре" иеромонах из валаамского скита Алексей - человек Божий, мой тёзка. Я ему понравился, хотя делал с ним разные гадости, то есть пускал в бороду связанных за ножки ниткой двух больших мух, которых он, желая освободиться, давил на своей власянице. Наливал иногда в клобук воды на донышко, так что, вдруг, набросив себе его на голову, он невольно обольётся, а притом другой резвый офицер или гардемарин крикнет: "Батюшка, капитан зовёт!", затем раздаётся общий хохот. Но зато я ему разрисовал псалтырь водяными красками и очень старательно, и мы всегда жили ладно. По воскресеньям адмирал И. Епанчин приглашал к себе второго капитана, доктора и двух-трёх офицеров обедать, а попа постоянно, над которым тоже любил трунить и подпаивал его. Как видно, тоже для шутки, был сладким блюдом подан пылающий ромом пудинг с серебряной ложкой. "Батюшке, батюшке первому!" - заорал Епанчин. Батюшке поднесли блюдо. Взялся он за ложку - горяча, другой рукой - тоже не берёт, стал дуть сильнее, выдул спиртуозную влагу себе на бороду, она загорелась. Затушив рукой пожар, он благословил блюдо крестным знамением, сказав вполголоса: "А ну тебя... к ... матери". Адмирал чуть не умер от смеха и удовольствия и накатал батюшку до положения риз.

Покачавшись и научившись всякой премудрости между Дегерордом и островом Эйландом, к первому июля дивизия возвращалась в Кронштадт, где неделю шла бойкая чистка, окраска судов, ввиду предстоящего смотра Государя императора.

В декабре я сделался старшим гардемарином, то есть шёл на выпуск. Когда дошло до экзамена, то мать моя убедительно просила меня заняться, и я, благодаря брату и приватному учителю "Краснопёрому" (имел красное пятно на щеке), Леману, точно поналёг. Скотина Юхарин перед экзаменом злобно сказал мне: "Ну, я думаю, что вы угораздите в матросы".

Раз Александр Ильич Зеленой вызвал меня к доске вследствие того, что я начал что-то сильно разворачиваться на своём месте, тотчас после его лекций, и думал меня поймать, но, как нарочно, в этот день я не проронил ни одного его слова и при прекрасной памяти, которую напряг с полным вниманием на его рассказ, я ему стал отвечать почти слово в слово всё им сказанное. Конечно, он был крайне удивлён, замялся, зашипел и говорит: "Ну, будете вы в арестантах, вспомяните моё слово". После, когда я уже сделался художником, профессором, посещая постоянно его как доброго знакомого, я ему сказал: "Дурной вы пророк, Александр Ильич. Заместо арестанта я сделался профессором!". Он захохотал весьма добродушно: "Ну, да как же было возможно делать выводы о вас по тому, что вы были в Корпусе, там, ей-ей, вы были близко к каторге".

Экзамены шли очень хорошо, везде я имел не менее 9 баллов математических. Юхарин и тот на третий день совсем ко мне изменился и, не веря глазам и показаниям, встретив брата в офицерских классах, сказал ему: "Что это с вашим братом, да он прекрасно отвечает, быстро делает астрономические задачи, завтра я его ещё особенно спрошу, что гардемарины вообще не любят". Не любили мы "приливов и отливов" - тут надо было брать памятью и даже рассудком. Книги оказалось мало, выручил добрейший Николай Алексеевич Ивашинцов, гидрограф, известный по описи Каспийского моря, прочитав лекцию, надавал загвоздок в ухо и зубы и тем вложил в башку правила. И точно, Юхарин прямо обратился ко мне и сказал: "Отвечайте мне о приливах и отливах!". Я начал смело и бойко, дошёл до трети рассказа, он обратился к Ивану Тыртову (после инспектору Училища морского в Кронштадте), конец опять потребовал от меня. Тем дело и кончилось. Из главных предметов я получил 11 баллов! Но ноль с минусом за поведение подвели при выпуске порядочно. Я выпущен был из 75 человек - семнадцатым, хотя по науке был третий. Привели нас в Зимний дворец в кадетских мундирах. Государь, видно, был сильно не в духе, обозвал мужиками-чучелами и отослал учиться фрунту и выправке обратно в Корпус, так что заместо того, чтобы надеть эполеты до праздника, нас всё Рождество учили и казнили гвардейские ефрейтора, и только 8 января 1841 года я сделался мичманом флота.

3) По документам, в Морской кадетский корпус Боголюбов был переведён 23 апреля 1835 г.
4) Гардемарином Боголюбов стал 9 января 1839 г.
5) Увлечение карикатурой грозило Боголюбову отчислением из корпуса за шаржированное изображение экзаменационной комиссии во главе с Крузенштерном. Заступничество А.А. Радищева и Н.П. Боголюбова смягчило Крузенштерна, и в воспитательных целях с Боголюбова было взято письменное обязательство до выхода в офицеры карикатурой не баловаться. Слово он сдержал.

[uriart]

Вот такая интересная медаль.
Пятьдесят лет творческой деятельности.

[Тютчев]

ОФИЦЕРСТВО

МИЧМАН

1841

Меня выпустили, как говорилось, в Семнадцатую тысячу (17-й экипаж 2-й флотской дивизии), хотя не было мне семнадцати полных лет(6).

Прозимовали мы в Питере важно. Кровь кипела ключом, а денег было не ахти много. Мать моя была небогата, давала что могла, не более пятнадцати рублей в месяц. Жалование всё шло навычет за обмундировку да за разные корпусные побития. Причём, как слышно, вычитали с нас и за потраченные розги, но я счёта не видел, а потому и не подтверждаю.

Имея страсть к художеству, я часто бродил в Эрмитаже, заходил в магазины эстампов, познакомился с Добициели (Риппа), что имел магазин всяких красок в Академии художеств, и, наконец, напал в трактире "Золотой якорь" (кто его не знает!) на художника Круговихина. Сей человек был пьющий, но добрый, писал он марины, и не совсем без таланта, влачил дни горькие, жалуясь на судьбу и на академическое начальство, которое ни за что не хочет ему дать академика. В это время он писал картину "Корбаз морехода Никитина", которого атаковал английский крейсер в Белом море. Мне казалось - хорошо и даже очень, но как выставил в третий раз в Академию - опять прокатили! И запил Круговихин пуще прежнего, в этом виде я его застал на дому.

Пошли сперва похмеляться, а после повёл он меня в Гостиный двор к купцу Кузину, картинному торговцу вместе с хрусталём - мужику умному, знатоку глубокому старой школы, который пользовался приязнью покойного благодетеля моего герцога Максимилиана Лейхтенбергского. Кузин встретил нас сурово. Круговихин отрекомендовал меня как юного художника-любителя и попросил денег в долг будущих заработков. Оказалось, что по расчёту ему следовало 4 целковых - их выдали пьянице, а в долг не дали. Посмотрев, что было в лавке, я попросил Кузина позволить продолжать знакомство. Он сказал сухо и коротко: "Желаем-с" - и мы расстались. "Не клюёт ни для тебя, ни для меня, пойдём к Никифорову". Пошли в Апраксин ряд, взошли в линии и нашли лавку, где тоже я увидел всякую живопись, но куда хуже Кузинской. Торговлей тут больше всего являлись Николы Угодники да царские трафаретные поясные портреты Николая Павловича. Никифоров пил чай, мы выпили по стаканчику. Круговихин тоже просил денег в долг, заслуги тут никакой не было, но всё-таки было выдано 3 целковых, а мне предложена была работа - за 5 рублей делать царские портреты или Николая Угодника. Материал готовый - холсты и краски, и прочее.

Читать дальше... 

Круговихина я отпустил домой, а сам зашёл за лавку, где два парня, в круг остриженные, наводили трафарет розовыми красками, а третий - художник Ефимов - их флицевал, то есть сглаживал, ставил пуговицы, писал на них орлы, а потом закончил бойкими ударами звёзды, ордена и эполеты. Голову проходил уже напослед.

В два сеанса я стал писать не хуже этих господ, а потом, когда более насобачился, то делал два портрета в день, отличаясь пошибом, который очень нравился хозяину. Так и зарабатывал деньгу на свои удовольствия. Но так как это было только художественно-промышленное дело, то я вскоре сошёлся с Кузиным, который платил мне за мои картинки по 3 и 5 целковых, заставляя делать копии, давал очень разумные советы - в часы досуга не пренебрегать натурой.

Пришла пора ехать в Кронштадт. Экипаж шёл в поход, а потому вскоре я туда отправился, заполучив кое-какую работу от Кузина, но до осени ничего не пришлось делать, ибо служба и разгульная жизнь отнимали всё время.

Второю флотскою дивизиею командовал вице-адмирал Александр Алексеевич Дурасов, у которого я впоследствии был личным адъютантом до его смерти. Дурасов был весьма почтенный человек, тогда ему было лет шестьдесят, он был товарищем Михаила Андреевича Лазарева и Беллинсгаузена. В сражении при Афонской горе в 1807 году был сильно ранен в голову, так что лежал трое суток без признаков жизни и его уже обрекли бросить за борт. Он был человек читающий, образованный, служил в Англии волонтёром, а потому владел языком, а также и немецким. Жена его, Марфа Максимовна, была очень умная и светская женщина, по рождению Коробко, дочь бывшего главного командира Кронштадтского порта, того самого, который, ехав в Петербург, был опрошен шутником-офицером на Гаванском посту: "Кто едет?". Лакей говорит: "Коробко". - "Ну, а в коробке-то кто?" (Возок был старомодный.) - "Тоже Коробка", - ответил сам адмирал. Офицер сконфузился. У него было три дочери. Первая вышла за адмирала Авинова, вторая за Дурасова, третья за адмирала М.П. Лазарева. Был сын, Фёдор Коробко, очень жеманный и женственного воспитания, хорошо вязал и вышивал гладью. Все барыни были бойкие, умные, острые. Слыли за матерей-командирш и за великих сплетниц, что при таком светском воспитании было очень любопытно и поучительно для всех.

Вместе со мною поступил в экипаж мой товарищ по Корпусу мичман Леонтий Леонтьевич Эйлер, с которым мы остались друзьями до старости. Он был малый добрый, честный, весёлый и не глупый. С ним мы частенько живали вместе, и не раз придётся в моих нехитрых записках о нём упоминать. Эйлер был внук знаменитого академика Эйлера, математика. У дивизионного адмирала был назначен вечер, на который он меня и Эйлера пригласил потанцевать после нашей официальной явки. Дико было очутиться вдруг в кругу вовсе незнакомых адмиралов, капитанов и других сановников и офицеров. Но когда заиграла музыка, старшая дочь Дурасова Марфа Александровна подошла к нам и сказала: "Отец мне велел с вами обоими танцевать. Хотите?". - "Хотим", - ответили мы оба в один голос с Эйлером. "Ну, так пойдёмте". И мы пошли вальсировать поочерёдно, а потом она нас представила разным девицам, и мы до ужина плясали без устали.

Итак, первое впечатление было приятное. На другой день пошли отыскивать товарищей. Устроились, конечно, на храпок, нищенски, жили впятером, валяясь на полу, но не грустили, ибо скоро приобвыкли. Дулись в Летнем саду в кегли до изнеможения. Но пришла пора служить. Корабль наш назывался "Вола". Был о 84 пушках. Правильнее его было называть "Воля" в память взятия укрепления "Воля" в польском мятеже, но Государь Николай Павлович чужой воли не допускал, потому-то так его и окрестил.

У острова Сикоря адмиралу Дурасову вздумалось поманеврировать. Шли в кильватер, сигнал - "Поворотить оверштаг всем вдруг". Стали ворочать, корабль 15-го экипажа "Фершампенуаза" н давнул в "Волу", в правую раковину, а себе снёс левую. Как тут быть? Делать починку серьёзную некогда. Судили-рядили и придумали. Так как я имел репутацию художника, то и меня призвали. "Можно, - говорю, - когда обобьют корму парусиной, то берусь по ней раскрасить окна, чешуи разные и тяги отведу". И точно, лицом в грязь я не ударил. Когда всё было подготовлено, парусина вымазана сажей, отъезжал я на приличное расстояние и командовал старшему маляру - черти мелом так да этак. И после сам, подвесясь на беседку, исполнил работу, как следует, так что получил от командира Шихманова полную благодарность. С "Волы" взяли пример и для "Фершампенуазы".

Год этот, то есть 1841, был грозный. Первого июля в Царицын праздник корабли чуть с якорей не сорвало, такой нашёл шквал, много лодок перевернуло. Катер с нашего корабля чуть не погиб, и в этот день утонул актёр Самойлов (отец Василия). Дня через три был назначен Высочайший смотр(7). Конечно, князю Меншикову донесли о столкновении кораблей, и вот какую штуку он выкинул с Государем (да много он его так проводил - расскажу после). Стоят две дивизии в 18 кораблей носом к Кронштадту, выровнены, как солдаты. Идёт Государь по линии с правой стороны; вдруг, подойдя к 15-му, что ранен был с левой стороны, пароход прорезает линию и "Волу" проходит со стороны здоровой раковины кормы. Показал он царю на фрегат "Новый" и опять вернулся на прежний путь. Так что Государь изъян не заметил и очень всех благодарил.

Пошли мы опять в море и пришли на зимовку в Свеаборг. У нас был бригадным командиром Захар Балк - тот же деликатный Сахар Сахарович, у которого гардемарином я служил на корабле "Прохор".


6) Боголюбов 8 января 1841 г. получил звание мичмана и был зачислен в 16-й экипаж, а в 17-й переведен 21 ноября того же года.
7) В царствование Николая I ежегодный Высочайший смотр Балтийского флота был крупным событием, привязанным к дню бракосочетания Николая и Александры Фёдоровны 1 июля 1817 г. День этот был именинами царицы. В ЦВММ хранится картина Боголюбова "Смотр Балтийского флота в 1848 г.", который Николай 1 проводил на царском бриге "Невка".

Справка:

КРУГОВИХИН Константин Васильевич (1815-?)

Восемнадцатилетним юношей Константин Васильевич Круговихин стал вольноприходящим учеником Императорской Академии художеств, был под покровительством Общества поощрения художников. В Академии учился у известного педагога М.Н. Воробьева. Специализировался молодой художник на живописи морских видов и пейзажей. В 1838 году получил малую серебряную медаль за картину «Ночь», в 1840 году — звание неклассного художника. С этого года начинается участие К. Круговихина в выставках Академии художеств, на одной из которых в 1843 году получил большую серебряную медаль. Художник подумывал о звании академика, поэтому в 1845 году подавал прошение о дозволении писать академическую программу на сюжет повести А.А. Бестужева (Марлинского) «Мореход Никитин». В этот раз что-то у художника не сложилось, ибо доподлинно известно, что лишь в 1855 году К.В. Круговихин признан «назначенным» в академики за работу «Морской вид». Другие сведения о жизни и творчестве художника затерялись в глубине десятилетий. А некоторые из картин дошли до наших дней. Они-то и дают возможность оценить творчество художника и расширить, пусть не на много, наши представления об отечественной пейзажной живописи середины XIX века.

[Тютчев]

МОЛОДЧЕСТВО

1842

Свеаборг, старинная шведская крепость, когда-то грозная, разбросан на каменистых островах, защищая проход в Гельсингфорс - столицу Финляндии. Рейд его глубок и удобен, вход же узок и лежит между рядами сильных батарей. После чего слева расположена крепость со всеми портовыми крепостными постройками. Все они старые по типу и применены к жилью по необходимости дать приют флотской бригаде. Матросы размещались по-экипажно на блок-шифах, для того устроенных, и небольшая часть на островах. Торговля здесь самая убогая. Селёдка да табак - "Якорь" и "Незабудка", очень подлые. Тогда курили трубку. Булочная тоже не хороша, так что всё возили из Гельсингфорса. Офицеры размещались в флигелях или казематах, переделанных в жильё, длинных и нескончаемых. Ядро централизации был флигель "Глагол", выстроенный в виде буквы "Г". В нём происходили всякие офицерские безобразия и бесчинства. Пьянство было всеобщее. Пили, конечно, водку анисовую, а кто побогаче покупали иногда канки, флягу в три бутылки, мадеру и херес жгучего свойства не хуже Соболевского (Ярославского). Был здесь клуб офицерский в Густав-Сверже. В нём плясали. По два раза в месяц давались плохие концерты и гнусные по стряпне обеды. Собиралась туда публика всегда пехтурой, ибо на весь город была только одна губернаторская карета, развозившая и привозившая почётных дам. Остров невелик, но всё-таки сборы были часа два, а мы, грешные, во дни слякоти и дождя езжали в клуб на вестовых. Мы с братом жили в новом флигеле. Это здание было поудобнее, хотя тоже с сквозным коридором и сильным сквозняком.

Читать дальше... 

"Кому быть повешенным, тот не утонет" - говорит пословица. Так и со мною случилось. Любил я бегать на коньках. Вот только что затянуло рейд льдом гладким, как зеркало, как приходит ко мне мой товарищ и друг Эйлер и мичман фон-дер Рекке. Побежим в Гельсингфорс завтракать. Побежали. Ступили на лёд, тонкий и гибкий, он почти волной гнулся под ногами, а потому порешили не бежать рядом. Вдруг у меня ремень отстегнулся и стал попадать под конёк. Я остановился, исправил повреждение и только дал два-три бойких шага, чтобы догнать товарищей, - провалился под лёд. Вынырнул, начинаю пробовать выйти из полыньи, но лёд подламывается, и я чувствую, что начинаю тяжелеть. По счастью, товарищи оглянулись и, видя меня в проруби, подбежали. Эйлер догадался первый, ловко подкатил мне палку, за ним Рекке сделал тоже, и тогда, кладя её плашмя на лёд, я разрешил свою тяжесть на большую площадь и Бог помог мне выкарабкаться, и я опрометью покатился обратно в Свеаборг. Пути было минут на 12-15. Достигнув берега, обледенелый, сбросил пальто, которое встало стоймя на снег, отвязал коньки, тут же их бросил и побежал домой. Руки мои трескались, и текла кровь, за ушами то же было. Брат мой Николай Петрович встретил меня в ужасе, но, придя в себя от радости, что жив, ничего другого не нашёл лучше, как вкатить в меня 2 стакана рому. Скоро я охмелел, сделался весел и лёг спать. Спал до 7 часов вечера и проснулся как встрёпанный, а так как вечером в клубе танцевали, то взял потогонную ванну со всех вальсов, галопов и полек, что избавило меня от всяких осложнений получить горячку, тиф или что другое. С тех пор я бросил бегать на коньках, да и хорошо сделал.

На Масленице устроили горы. Всё лучшее общество собралось кататься. В этом деле я тоже был мастак. Посадить почти на лету барыню на перед салазок и спуститься быстро, правя не руками, а ногами - составляло некий шик. Вот взял я поневоле толстую барыню, муж которой просил её прокатить. Как на грех, что-то подвернулось на самом сильном склоне горы и чебурыхнул я мою толстуху сперва на лёд, а потом в снег. Задний катальщик саней не удержал и въехал ей в ноги и тем помял достаточно. Но, конечно, ахов и охов не было конца. Капитан 2-го ранга Цыпит сказал адмиралу Балку, что я это сделал нарочно, и заместо веселья всю Масленицу я высидел на гауптвахте. Суд был, как видите, скорый и справедливый.

Да вообще Свеаборг был какой-то отпетый порт. Рассказывали, что во времена Александра Благословенного было здесь такое воровство, что в делах портового архива находится показание одного смотрителя экипажеских магазинов, де столь множество крыс развелось в оных, и эти бестии даже съели медную пушку 8-ми дюймового калибра. Были также сказания и такие: раз крысы съели живьём часового с ружьём и амуницией, возвращаясь с водопоя. А что крыс бывало много и в наше время, то и я о том свидетельствую, ибо, стоя в карауле у Морских ворот, видел, как целая серая масса плотно двигалась из одной подворотни магазина в другую, но часовых не трогала.

Кто живал в Свеаборге, тот непременно знал или слышал о "Золотой рыбке". Жил там подрядчик купчик Синебрюхов, и была у него, кто говорит, племянница, а кто - его побочная дочь. Но дело не в том, как она ему приходилась, а в том, что барышня была дивной красоты. Брюнетка с чудными чёрными глазами, таким носиком тонким, стройная, гибкая, словом - прелесть. А потому кто из молодёжи в неё не был влюблён! Делали предложения всякие лейтенанты и мичманы, но так как это была голь бездомная, хотя красивая и статная, купчина гонял всех влюблённых со двора. Но ведь не разом выдыхается любовь - надо на это время. А потому страдальцы ходили постоянно под её окна гулять и ловить чудный взгляд. А там, перед домом, стоял колодец, на окраину которого влюблённый упирался страдающим телом, и, когда кто-либо проходил мимо, он устремлял для приличия свой взор в тёмное глубокое отверстие. "Что вы там делаете, - спрашивал хоть бы начальник, - что вы там потеряли?" - "Я гляжу на золотую рыбку", - отвечал офицер. Предлог был нравственный, а потому дальнейший разговоров не было. Наконец, "Золотая рыбка" вышла замуж за командира фрегата Струкова. Тут она стала блестящей барыней, но Бог не дал ей счастья, вскоре Струков умер и вдова поселилась в Гельсингфорсе.

Как-то раз у лейтенанта М.М. Филиппова была сходка, начали перебирать всё свеаборгское, и, когда речь дошла до "Золотой рыбки", то кто-то сказал: "Нет, теперь нашего брата она и видеть не хочет. Никого не принимает, и познакомиться с ней невозможно". - "А отчего же нельзя, пари держу, что можно". То же повторил и приятель мой Л.Л. Эйлер. "Но что бахвалитесь, - закричало всякое мичманьё и лейтенантство, - выгонит по шее дураков - и всё дело тут". Спор пошёл хуже и хуже. Ударили пари о трёх ханках мадеры, водки и портвейну. Надо было действовать. И порешили мы так - надели вицмундиры и в одно прекрасное воскресенье поплыли к мадам Струковой, шли бодро до звонка двери, подошли - оробели, стали совещаться. "А вот что, - говорю, - мы взойдём, и я скажу: "Позвольте вам рекомендовать моего приятеля Эйлера", а ты в свою очередь скажешь - "Представляю Боголюбова!". Нас впустили. Вышла барыня, не сконфузясь, мы повторили условную речь. Она мило расхохоталась. Ободрившись, тотчас же мы ей рассказали о нашем пари, не упоминая о его количестве и качестве, смех удвоился, после этого надо было вещественное доказательство, что она нас точно приняла и не выгнала. "А вот что, господа, я вижу, вы люди весёлые, завтра у меня соберётся несколько барышней, будут также знакомые из Свеаборга, а потому приходите пить чай и повеселиться". Всё это нам было очень на руку. На другой день мы очень приятно провели у неё время, и так как в Свеаборге наутро всё уже знается, что делалось обитателями, то пари было выиграно и распито в самом весёлом кружке.

В том же Гельсингфорсе зимовал лет 7 тому назад 16-й экипаж, имея командиром Римского-Корсакова, впоследствии директора Морского кадетского корпуса. А корабль именовался "Коцбах", но так как в экипаже офицерство было почти сплошь пьяное, то и получил прозвище "Плавучего кабака". Ревизором на корабле был лейтенант Александр Семёнович Эсаулов, тоже не дурак выпить. Вот раз Римский-Корсаков посадил Эсаулова с собой в коляску, и едут они по Скатуден для осмотра работ по кораблю. Дело было осеннее. Проезжая городом, Корсаков, будучи знаком со всею аристократией города, кланяется графине Армфельд. Эсаулов сидит и не берётся за козырёк фуражки. Едет другая дама, тот же поклон Корсакова и неподвижность Эсаулова, едет ещё третья и четвёртая. Наконец, когда коляска наткнулась на пятую даму, Корсаков вознегодовал и, обращаясь к Эсаулову, спрашивает; "Кто это была первая барыня, которой я кланялся, как вашей знакомой?". Ответ был: "Просвирня, а вторая дьячиха, а третья жена шкипера, и всем им я отдаю вежливость, моим дамам вы покланялись". - "Ну, ступай долой из коляски и плетись за мной по грязи!" И выбросил нашего Александра Семёновича в поколенную лужу.

Зима прошла, наступило время вооружения, работа в порту закипела, приятный запах смолы топлёной ласкал ноздри за неимением других, лучших ароматов. Я был назначен на 25-ти пушечный бриг "Усердие", а брат на корабль "Вола". Бригом командовал прекрасный, но строгий командир Василий Степанович Нелидов, моряк учёный, долго плававший при описи Белого моря, а теперь состоявший в отряде капитана 1-го ранга Михаила Францевича Рейнеке - главного начальника описи Балтийского моря и Финских шхер.

В отряде была также шхуна "Метеор", капитан-лейтенант Сиденскер Карл Карлович ею командовал, много баркасов гребных и два ботика. Вся эта экспедиция выходила из Кронштадта, куда мы последовали после вооружения и выхода на рейд. Бриг "Усердие" было старое судно, тембированное после Наваринского боя, а потому в подводной его части оказывалась часто течь. Положили за неимением сухих доков бриг на борт, чтобы оголить киль, да как-то и оплошали. Он, сердечный, перевалил через центр тяжести и не хочет вставать. Да потёк боком, вода хлынула в трюм, и тогда он поневоле встал, да только и затонул! Обидно было Нелидову. Но поставили помпы, нагнали народу, экипаж целый, и в 30 часов откачали. Зато всех крыс выжили из трюма, а их было немало.

Пошли в море рано, жутко было спать в каютах совсем сырых. Но ревматизмы тогда как-то не приставали. К нам на бриг сел Рейнеке, но мы его скоро спустили на берег в Борезунде, где он постоянно жил, а сами ходили в море и там занимались морским промером - делом крайне тупым и глупым, состоящим в том, что кидали в море лот через каждые пять минут левого хода. Промакав его таким образом недели три, возвращались к Рейнеке до острова. Тут было другое занятие - вычисления разные да промеры со шлюпки. Словом, казнили нас начальники серьёзными занятиями.

Но были минуты и смеха. Шхуна "Метеор" и бриг "Охта" капитана Карякина, тоже мастера описного дела, стояли вместе. Под вечер частенько мы съезжали купаться, а потому шлюпки двух бригов и шхуны гребли бойко, перегоняя друг друга. На "Метеоре" служил тоже мой товарищ детства и дорогой приятель мичман из офицерского класса Дмитрий Захарович Головачёв, впоследствии флигель-адъютант и командир царской яхты "Держава"(8) и Гвардейского экипажа, звали его ещё в корпусе "Шавкой", потому что вечно лаялся и шутил. Кто его не знал только во флоте, как за балагура и за бравого офицера до конца жизни. Бывало, как только соберёмся в Кронштадт или Петербург, сейчас Шавка разденется нагишом и ну плясать, петь и выделывать разные фокусы. Вот едем мы купаться, завидели две шлюпки финки, гребли только бабы да девки. Поравнялись с ними, Головачёв уже стоял нагишом, бойко направил четвёрку борт о борт с бабьей лодкой, вскочил в неё, сделав страшный переполох, и бултых в воду вниз башкой! Бабы ахнули, но всё обошлось благополучно, и мы все стали бросаться купаться.

Хотя пар уже везде в Европе был не новинкой, но у нас Меншиков его не любил. А потому средства съёмки были самые допотопные. То, что на паровом баркасе сделали бы в неделю, нам надо было на гребле, парусах вырабатывать в два месяца, и плавание этих утлых аргонавтов - лодок и баркасов - было горькое. Когда в глухую осень приходилось морем возвращаться в Кронштадт, гибли шлюпки, люди, но это всё было нипочём. А.С. Меншиков берёг казну, и после из экономии его была учреждена Эмирительная касса морского ведомства с фондом в 12 миллионов, а говорят, и в 14. И за то спасибо!

Капитан Рейнеке был человек умный, но болезненный, желчный, всё страдал желудком и был ипохондр первой величины, фигляр, напускал на себя часто важный учёный вид глубокого мыслителя, говорил протяжно, заканчивая, что чувствует "тупость в голове и сухость в кишках". Брат мой жил с ним два лета, а также незабвенный мой товарищ Порфирий Алексеевич Зеленой. Тот даже квартировал у него, а потому изучил все уродства рейнековской жизни, сделал описание его жизни из часа в час. Рукопись эта была поистине замечательна, долго бродила между приятелями и потом исчезла. Говорят, что её приобрёл известный наш историограф морской Феодосии Фёдорович Веселаго и, будучи почитателем Михаила Францевича, укрыл у себя. Но не думаю, чтобы она погибла. Веселаго слишком даровитый судья памфлета, чтобы его уничтожить.

Дело съёмки он вёл точно и педантически, но всё это не мешало ему надоедать нам до горечи. Человек он был невоспитанный, но любознательный, аккуратный, вёл журнал, сколько его сука Эда (по-фински - щука) носила ежегодно щенят, сколько жило и где дарилось и кому. Наблюдал он над дикими утками тоже, ловил их, пока были молоды, то есть в гнёздах. Самцу и самке надевал на лапки серебряные кольца и на другой год находил, что пара прилетала издалека опять на старое место и получала новое колечко. Были бестии с семью и восемью шевронами. Воспитывал тюленей, делая их домашними, как собак, Но не достигал результатов ревельского командира маяков - генерала от маяков Павла Мироновича Баранова, у которого они жили годами в пруду его сада, спали в его кабинете и возвращались обратно, будучи брошенными в море. Пришли к Баранову рыбаки и говорят: "Лов у нас плох, а это потому, что тюлень живёт на берегу у тебя, брось их, родимый, помоги горю". По опыту Баранов знал, что тюлени возвращаются издалека, а потому и уступил их просьбам, и тюленей выбросили за островом Нарган в залив. Через четыре дня они были дома. А дом Баранова был на Ревельском форштадте, куда тюлени приходили с моря пехтурой, скрываясь по канавкам города. Капитан мой В.С. Нелидов познакомил меня с адмиралом, и я сам видел, как, подойдя к пруду, старик хлопал в ладоши под водой, и вдруг умные рожи этих тварей выныривали, фыркая, выползали на берег и, ковыляя на своих плавательных перьях, брели за ним к дому, подымаясь скачками на лестницу.

Кроме тюленей у Баранова была ещё тогда голубиная почта. Он раздавал своих птенцов-пансионеров маячным смотрителям, и когда бывала какая авария морская, то птицы приносили ему вести, и он делал свои распоряжения ответными голубями.

8) В 1885 г. Боголюбов в Париже написал картину "Яхты "Держава" и "Забава," (при открытии Морского канала в Петербурге)". Ныне - в ЦВММ.

Сохранившаяся работа ещё совсем юного (17-ть лет) Боголюбова, относящаяся ко времени описываемых в этих главах дневника событий: «Бой 12-пушечного люгера "Широкий" под командованием лейтенанта Н.Ф.Метлина с греческим 60-пушечным корветом "Скеция" в Монастырской бухте (остров Парос) 27 июля 1832 года». 1841. Холст, масло. 39 x 60 см. Центральный военно-морской музей.

[uriart]

Я порылся в своих архивах и нашел несколько очень хороших работ А.П.Боголюбова которые были проданы на шведских аукционах в 2004-07 годах.
Работы с прекрасным провенансом. Даже этикетки дворцового имущества сохранились.
Шведы молодцы. Сохранили такое количество великолепных работ!

[uriart]

Многие шведы, работавшие в СПБурге в 1920-х годах,в частности работники телефонных компаний получали картины вместо заработной платы.
И опять произведения живописи сыграли роль валюты.

Не знаю кто стал последним владельцем этих работ.
Главное что работы сохранились и стали доступны людям.

[Ika-Ika]

Трижды спасибо.Замечательные работы,замечательный художник,просто фантастический!Жаль его альбома хорошего я не видел.
Эх,засиделся я тут перед компьтером,пора в деревню.

[USD]

Есть у меня такая вот работа Боголюбова.Разумеется,не такая шикарная,как представленные в этой теме.Маленькая:18 на 22 см.Но,всё же...

[Тютчев]

Сообщение от Ika-Ika

Трижды спасибо.Замечательные работы,замечательный художник,просто фантастический!Жаль его альбома хорошего я не видел.
Эх,засиделся я тут перед компьтером,пора в деревню.

Ika-Ika, Вы совершенно правы, сложилась действительно странная ситуация относительно изданий, освещающих творчество Алексея Петровича Боголюбова. За весь период советской власти так и не было издано ни одного альбома этого художника. Да что альбома! Не было издано даже по-настоящему серьёзной монографии - исследования его жизни и творчества. Отдельными изданиями были выпущены только 4 работы:

1. Кожевников Г.И. А.П.Боголюбов. 1824-1896. - М.: Искусство, 1949.- 40 с., 5 л. ил.
2. Кожевников Г.И. Алексей Петрович Боголюбов. 1824-1896. - Саратов: Коммунист, 1950. - 27 с.: ил.
3. Андронникова М.И. Боголюбов (1824-1896). - М.: Искусство, 1962. - 54 с., 18 л. ил. - Библиогр.: С. 53.
4. Огарёва Н.В. Летопись жизни и деятельности художника А.П.Боголюбова. - Саратов: Изд-во Саратов. ун-та, 1988. - 192 с.: ил. - библиогр.: С. 10-13.
Хроника жизни и творчества А.П. Боголюбова. Попытка систематизировать фактографические материалы из архивов, периодики, эпистолярного наследия, мемуарной литературы и т.п.

Библиография литературного наследия художника и статей о нём будет, по возможности, освещена в последующих моих сообщениях.


Конечно же, учитывая масштаб фигуры Боголюбова, это ничтожно мало. Ведь если сосредоточиться на его общественно-политической деятельности, обратясь к богатейшему мемуарному и эпистолярному наследию только самого Алексея Петровича, можно написать не одно интереснейшее исследование. Любая, претендующая на научность, публикация об истории русского искусства и внешней политики второй половины XIX века, не может игнорировать личности Алексея Петровича Боголюбова. Как ни странно, но и живописное и графическое наследие художника, также как и его рукописное, оказалось практически не охваченным за советский период русской истории. А ведь только в запасниках Русского музея хранится около 150 живописных произведений художника. В ГТГ - около 20,более 200 - в Саратовском Государственном художественном музее им. А.Н.Радищева, не считая того, что каждый провинциальный музей бывшего СССР имеет , как минимум, одну работу этого автора. Графическое наследие Алексея Петровича ещё более обширно и насчитывает тысячи листов.

Как так могло получиться, что такая значимая фигура русского искусства как Алексей Петрович Боголюбов, так долго оставалась в тени?! Как так получилось, что даже желающим писать научные работы о Боголюбове историкам искусства настоятельно рекомендовали этого не делать?! Ответ, в общем-то, лежит на поверхности: Алексей Петрович был другом семьи императора Александра III. А, как известно, период правления Александра III был особенно благоприятным для российской истории XIX века. Достаточно сказать, что за время его правления Россия не вела ни одной войны! Были заложены основы для дальнейшего мощного развития Российской империи в таких областях человеческой деятельности как наука, искусство, экономика. И это начало давать свои плоды, если бы не политический кризис, переросший в революцию. По идеологическим соображениям успехи России, связанные с царствованием Александра Александровича, были "приглушены" или умалчивались вовсе, дабы показать необратимость и необходимость революции 17 года и последующих политических и экономических преобразований.

Альбомы произведений А.П.Боголюбова вышли только в 2006 и 2008 годах в издательстве "Белый город". К сожалению, качество цветопередачи и включение в один из этих альбомов работ, вызывающих серьёзные сомнения в их принадлежности кисти художника, не дают нам возможности считать эти издания удачным опытом. Но и на том спасибо. Как говорится, на безрыбье и рак - рыба.

Может быть это неправильно писать о том, что планируется, но не могу удержаться и сообщаю, что сейчас готовится к изданию альбом, включающий в себя ещё большее количество работ художника, чем это было в ранее напечатанном. А то, что к этому изданию привлечены серьёзные учёные (не могу раскрыть подробности без разрешения), отличающиеся особой скрупулёзностью даже в вопросах цветопередачи, даёт нам право надеется, что творчество Алексея Петровича Боголюбова будет освещено так, как оно этого заслуживает.