Рисунки Феликса Юсупова - убийцы Распутина

[tchaika]

«Удивительная болезнь явилась нынче, - это страсть к развлечениям. Никогда не было такой потребности к развлечениям, как нынче. Это прямой показатель того, что людям нечем стало жить, что они разучились жить серьёзною жизнью, трудом на пользу нуждающихся и внутреннею духовною жизнью, и начали скучать! И меняют глубину и содержание духовной жизни на развлечения! Какое безумие! Точно дети лишённые разума! А между тем развлечение - это уже общественный порок, уже общественная страсть! Вот куда должно пастырям направить свои силы; они должны внести в жизнь утраченное ею содержание, возвратить людям смысл жизни. Но, конечно, пастыри должны сами себя к тому подготовить...

Пастыри должны от этих пагубных развлечений охранить и наш народ. Он пока не знает ещё развлечений: народ знает честный, здоровый труд, он знает праздник, - день отдыха и молитвы. А ему вместо отдыха предлагают развлечение, часто нескромное, вредное! И сколько же у людей должно быть самообольщения, чтобы свои испорченные вкусы прививать народу, но своим бессмысленным взглядам переделывать жизнь», - отец Иоанн Кронштадский. http://theme.orthodoxy.ru/saints/ioann.html#51

[tchaika]

В своих воспоминаниях сам Феликс Юсупов свидетельствует об... извращённости своих вкусов. Оказывается, он любил… переодеваться в женское платье и так появляться в обществе, посещать театры и рестораны, соблазнять. Причём с подросткового возраста... Это его развлекало.

Можно рассудить так: это его личное дело, его выбор, и пусть это остаётся на его совести. По большому счёту, мне не интересны его извращенческие похождения и вызывают у меня отвращение. Я бы никогда не стала читать такие мемуары, если бы это не касалось... судьбы России. Можно сказать, заставила себя читать. Читаю и, честно говоря, шокирована. Как будто вляпалась во что-то грязное. Не ожидала такого. Рассказавает о своих пороках, и с таким упоением! будто любуется собой. И главное, какая откровенность! Переживаю. Но не за него (какой позор для такой известной семьи!), а за Россию. А как же понятие чести, достоинства… Но это, кажется, не про него.
Эдакий Дориан Грей на русский манер. Бедные родители, которых он позорил!
Может быть, в его горячности ещё сказалась к тому же дикая южная кровь предков-кочевников…

От детских, почти невинных шалостей (когда почтенную бабушку свою и гостей дома, непонравившихся ему, останавливал в лифте между этажами и наслаждался их криками о помощи), любимый и избалованный матерью сын, наследник огромного состояния, которому были открыты огромные возможности, продвигался всё дальше и дальше…
Воспитательницу свою довёл до сумасшедшего дома. Всё дальше и дальше…

Совращённый в 12 лет из-за своей настырности (что называется, сам напросился) каким-то проходимцем аргентинцем в отеле, где останавливались его родители.

«Характер мой портился. Матушка избаловала меня. Я стал ленив и капризен». На вступительном экзамене в военную школу, куда его решили отдать родители, он нарочно провалился. Священник «велел мне назвать чудеса Христовы. Я сказал, что Христос накормил пять человек пятью тысячами хлебов. Батюшка, сочтя, что я оговорился, повторил вопрос. Но я сказал, что ответил правильно, что чудо именно таково. Он поставил мне кол. Из школы меня выгнали.
В отчаянье родители положили отдать меня в гимназию Гуревича, известную строгостью дисциплины. Звали ее «гимназия для двоечников». Директор всеми правдами и неправдами укрощал непокорных. Узнав о родительском выборе, я решил, что нарочно провалюсь, как в военном училище. Мне не повезло. Гимназия Гуревича была последней родительской надеждой. По их просьбе Гуревич взял меня без экзаменов.
Сколько хлопот я доставлял бедным отцу с матерью! Сладу со мной не было. Принужденья я не терпел. Если что хочу – вынь да положь; потакал своим прихотям и жаждал воли, а там хоть потоп».

Взятый родителями в Париж на Всемирную выставку 1900 года, скучающий там до того, что «выставку возненавидел», он не нашёл ничего лучшего, как устроить скандал, схватив поливальную кишку, поливать толпу посетителей выставки, за что его, вместе с родителями, препроводили в полицейский участок и заставили заплатить штраф.
В другой раз, оставленный в наказание в гостинице, он решил самостоятельно пуститься исследовать улицы и бары Парижа, завёл несколько сомнительных знакомств. «Когда же я привел новых знакомцев к нам в отель, родители ужаснулись и впредь запретили мне гулять одному».

Отправленный родителями в 1902 году в Италию для изучения произведений искусств и архитектуры вместе со знатоком-профессором, он, изнывая от жары и скуки, вместо очередной познавательной прогулки по городу, остался в отеле и через окно познакомился с каким-то кучером, в результате оказался… в доме терпимости. Ну «не в коня корм»! Ну что делать?
Частые вечеринки до утра с друзьями-приятелями, с обильными возлияниями, порой до беспамятства.
Скандальные истории о его похождениях, с переодеваниями в женское платье и с соблазнениями, стали известны дома.
Несчастный отец, отчаявшийся повлиять на сына, доводимый его выходками до крика, до срыва. «Отец вызвал меня к себе. Он был бледен от гнева, голос его дрожал. Он назвал меня злодеем и негодяем, сказав, что порядочный человек мне и руки бы не подал. Ещё он сказал, что я – позор семьи и что место мне не в доме, а в Сибири на каторге. Наконец он велел мне выйти вон. После всего он так хлопнул дверью, что в соседней комнате со стены упала картина. Некоторое время я стоял как громом поражённый. Потом отправился к брату, он попытался утешить меня...»
Отец предпринял было ещё попытку лечить непокорного сына холодным душем, но тот выскочил нагишом на улицу, забрался на дерево и грозился броситься вниз.
После чего отец всё чаще стал пропадать после работы в клубе, чтобы как можно реже бывать дома.

Весёлое пребывание Феликса в университете Оксфорда, где «науки его не интересовали», через дружбу с… элитными проститутками («куртизанками») Парижа и курение опиума, через коллекционирование… любовных побед над… мужчинами, он продвигался дальше… Куда?

А Россия тем временем переживала сложные времена...
Но ему, кажется, не до России.

Смерть старшего брата на дуэли из-за безумной любви накануне его 26-летия; потрясение, полученное матерью, приведшее её к неизлечимой нервной болезни… - привели его в свою очередь к сильному потрясению, заставили его задуматься над жизнью. Моральная поддержка смиренной и набожной великой княгини Елизаветы Фёдоровны, вдовы генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича, который был разорван на куски бомбой террориста... Желание исправиться и принести пользу отечеству, помогая в сфере благотворительности, сменялись очередными падениями…

Попытка познакомить Феликса Юсупова с целителем - крестьяном из сибирского села Григорием Распутиным, - чтобы вылечить его от распутства. Феликс встретился с ним, но только из любопытства, - он был уже настроен предубеждённо, наслышавшись сплетен.

Попытка исправить его женитьбой (ему было дано высочайшее разрешение для женитьбы на племяннице царя, великой княгине Ирине Александровне), рождение дочери… Очередная надежда на исправление…
Во время Первой мировой войны Феликс Юсупов «учился в специальном классе Пажеского корпуса» (1915-1916 гг.). "Его несерьёзное отношение к учению лишало его возможности добиться производства в офицеры".

Убийство Распутина, когда он возомнил, что спасает Россию… Не было ли это тщеславным желанием остаться в истории, прославиться?..

Под конец жизни в эмиграции в Париже неисправимый 80-тилетний Феликс Юсупов… усыновил 18-тилетнего мексиканца.

Почитайте «Мемуары князя Ф.Ф. Юсупова»: http://yusupov.ucoz.net/index/0-13.

Приведу здесь отрывки:
«Идучи однажды с прогулки, поднимался я по лестнице ко дворцу и на последней террасе остановился и огляделся. Бескрайний парк со статуями и грабовыми аллеями. Дворец с бесценными сокровищами. И когда нибудь они будут моими. А ведь это только малая толика всего уготованного мне судьбой богатства. Я – один из самых богатых людей России! Эта мысль опьяняла. Я вспомнил дни, когда тайком забирался в архангельский театр и воображал себя предком своим, великим меценатом екатерининских времен. Припомнилась и мавританская зала, где на златотканых подушках, обмотавшись в восточную парчу и нацепив матушкины брильянты, возлежал я средь невольников. Роскошь, богатство и власть – это и казалось мне жизнью. Убожество мне претило… Но что, если война или революция разорит меня? Я подумал о бездомных из Вяземской лавры. Может, и я стану как они? Но эта мысль была невыносима. Я скорей вернулся к себе. По дороге я остановился перед собственным портретом работы Серова. Внимательно всмотрелся в самого себя. Серов – подлинный физиономист; как никто, схватывал он характер. Отрок на портрете предо мной был горд, тщеславен и бессердечен. Стало быть, смерть брата не изменила меня: все те же себялюбивые мечтанья? И так мерзок я стал самому себе, что чуть было с собой не покончил! И то сказать: родителей пожалел…»

[tchaika]

Из книги об отце Иоанне Кронштадтском, написанной И.К. Сурским:
«Пока русские люди были воспитаны на чтении Евангелия, Деяний и Посланий Апостолов и Четьи минеи, то, даже по свидетельству иностранных историков, русские люди поражали своим благочестием.
Когда же книги Жития Святых постепенно заменились романами и преимущественно скабрезными, то на них и воспиталось поколение без веры в Бога, без любви к отечеству, распущенное, развратное, без всяких принципов, со стремлением к власти и деньгам, с убеждением, что только то хорошо, что мне приятно и выгодно, а до других, до отечества мне дела нет, - поколение слабое духом - безвольное.
Что же из этого получилось? А получилось то, что мы пережили и продолжаем переживать...

Когда я был отроком, я спрашивал у матери моей: «Почему в наше время нет чудес, как было в первые века христианства?»
Мать моя была верующая, но дать мне удовлетворительный ответ на этот вопрос не могла.
Вскоре после этого, когда я стал уже входить в юношеский возраст, в Петербурге стала распространяться молва об исцелениях по молитвам Протоиерея Кронштадтского Андреевского Собора о. Иоанна Ильича Сергиева.
Молва эта распространялась столь быстро, что вскоре уже все знали о. Иоанна Кронштадтского, по молитвам которого исцелялись самые безнадёжные больные и прозорливость которого заставляла трепетать людей, встречавшихся с ним.
Разнообразнейшие проявления Силы Духа Святого через о. Иоанна стали столь чудесны и многочисленны, а писания его столь Богодухновенны, что слава о нем быстро облетела всю Русь и перекинулась за ее пределы, особенно в Англию, Северо-Американские Соединённые Штаты и отдаленнейшие уголки Азии.

Крестьяне, например, Рязанского уезда на вопрос слыхали ли они об о. Иоанне Кронштадтском ответили: «как не слыхать, - слыхали, да мы и портрет его держим с образами во всех хатах и молимся ему». Отсюда видно, что в крестьянстве о. Иоанна давно почитали святым.

А. П. Чехов, рассказывая о своей поездке на Сахалин, писал: «В какой бы дом я ни заходил, я везде видел на стене портрет о. Иоанна Кронштадтского. Это был пастырь и великий молитвенник, на которого с надеждой были обращены взоры всего народа».


Приведу рассказ одного бывшего студента про отца Иоанна Кронштадтского: «Мы жили втроем в одной комнате, и вот наше безверие довело нас до ужасного обмана. Один из нас решил притвориться больным, а мы должны были попросить о. Иоанна приехать к нам на квартиру и помолиться о ниспослании выздоровления болящему. Сказано - сделано. Приехал отец Иоанн и, увидав мнимо больного в кровати, сказал: «Теперь я тебе не нужен, но скоро понадоблюсь». Затем отец Иоанн помолился, денег с нас не взял (мы предупредили его, что у нас самих ничего нет) и уехал. Мнимый больной хочет встать с кровати, но не может. Его приковала к ней неведомая сила. Сначала мы не поверили, думали, что притворяется, шутит, а потом и сами струхнули не на шутку. Все же решили подождать. Прошло несколько дней. Видим, что дело плохо, поехали к отцу Иоанну и со слезами на глазах покаялись в своем проступке. Отец Иоанн отпустил нас с миром домой, утешив, что наш приятель здоров. И действительно, мы застали своего приятеля здоровым, свободно ходящим по своей комнате. Этот урок на всю мою жизнь сделал из меня человека религиозного, верующего».

[tchaika]

Родился отец Иоанн Кронштадтский (Иоанн Ильич Сергиев) 19 октября 1829 года на крайнем севере, в бедном селе Суро, Пинежского уезда, Архангельской губернии. "Родители его были люди очень набожные и благочестивые. Его отец Илья Сергиев был бедный псаломщик этого села, в деревянной церкви которого даже священные сосуды были оловянные. Слабенького ребенка поспешили окрестить, чтобы он не умер без Святого Крещения. Он быстро окреп и стал здоровым мальчиком. Ваня ходил с отцом в церковь и полюбил церковные службы и богослужебные книги и сделался набожным и благочестивым. Он был послушен родителям и старался во всем поступать, сообразуясь с волей Божией.
Идя в школу он постоянно останавливался и молился перед старинной церковью во имя Святителя Николая Чудотворца, построенной ещё в XVII веке.

Отец Иоанн говорил, что благочестие он почерпнул из чтения богослужебных книг. «Знаете ли, что прежде всего положило начало моему обращению к Богу и ещё в детстве согрело мое сердце любовью к Нему? Это - святое Евангелие. У родителя моего было Евангелие на славянско-русском языке; любил я читать эту чудную книгу, когда приезжал домой на вакационное время, и слог её и простота речи были доступны моему детскому разумению; читал и услаждался ею и находил в этом чтении высокое и незаменимое утешение. Это Евангелие было со мною и в духовном училище. Могу сказать, что Евангелие было спутником моего детства, моим наставником, руководителем и утешителем, с которым я сроднился с ранних лет».

Когда пришло время учиться, родители собрали последние деньги и определили мальчика Ваню в Архангельское Приходское Училище.
Учение давалось ему туго: он плохо понимал и запоминал.
Это обстоятельство чрезвычайно огорчало и смущало доброго мальчика, так как он сознавал, как трудно даётся родителям его учение.
Больно мучила его мысль о родном доме, о тамошней нищете и, кажется, в это время он научился с особенной болью чувствовать чужую нужду, болеть о чужой бедности и нищете; он больше всего грезил о том, что когда вырастет, то выведет отца и мать из нужды и поможет всем. В Ване развивалась болезненная чуткость к страданию.

Школьная мудрость оказалась для него еще труднее начального учения. Ласковой помощи матери около него не было, учителя мало заботились о том, чтобы помогать ученикам. Школьное дело шло плохо. Он работал целые дни и все-таки не успевал.
Вот что пишет сам о. Иоанн:
«...Ночью я любил вставать на молитву. Все спят... тихо. Не страшно молиться и молился я чаще всего о том, чтобы Бог дал мне свет разума на утешение родителям. И вот, как сейчас помню, однажды был уже вечер, все улеглись спать. Не спалось только мне, я по-прежнему ничего не мог уразуметь из пройденного, по-прежнему плохо читал, не понимал и не запоминал ничего из рассказанного. Такая тоска на меня напала: я упал на колени и принялся горячо молиться. Не знаю, долго ли я пробыл в таком положении, но вдруг точно потрясло меня всего. У меня точно завеса спала с глаз, как будто раскрылся ум в голове и мне ясно представился учитель того дня, его урок; я вспомнил даже о чем и что он говорил. И легко, радостно так стало на душе. Никогда не спал я так спокойно, как в ту ночь. Чуть светало, я вскочил с постели, схватил книги и, - о счастье, - читаю гораздо легче, понимаю все, а то, что прочитал, не только все понял, но хоть сейчас и рассказать могу. В классе мне сиделось уже не так, как раньше: все понимал, все оставалось в памяти. Дал учитель задачу по арифметике - решил, и учитель похвалил меня даже. Словом, в короткое время я подвинулся настолько, что перестал уже быть последним учеником. Чем дальше, тем лучше и лучше успевал я в науках и в конце курса одним из первых был переведен в семинарию», которую окончил первым.

За блестящие успехи он был принят на казённый счёт в Санкт-Петербургскую Духовную Академию.
Во время пребывания его в Академии умер его отец, и мать осталась в крайней бедности. Обстоятельство это очень огорчало сына, и он стал искать заработка, что ему и удалось: он получил переписку, за которую зарабатывал 10 рублей в месяц. Деньги эти он отсылал матери и был счастлив, что мог помогать ей.
В Академии он посвящал много времени размышлению и понял, что он готовится к борьбе с духами злобы, миродержителями тьмы - диаволом и служителями его. http://theme.orthodoxy.ru/saints/ioann.html#51

- село Сура – родина отца Иоанна Кронштадтского. Фото конца XIX в.
- Внутренний вид избы, в которой родился отец Иоанн Кронштадтский. Фото 1900-х гг.

[tchaika]

По окончании Академии Иоанн Ильич Сергиев, женившись на дочери протоиерея Константина Несвицкого, Елизавете, был рукоположен в сан священника в 1855 году.
Ему предложили должность священника в Кронштадтском соборе во имя Святого Апостола Андрея Первозванного, где он впослествии служил на протяжении 53 лет.
Город и первоклассная морская крепость Кронштадт, запиравшая доступ с моря к Петербургу, расположены на острове Котлине в 25-ти верстах от устья реки Невы.
Когда кандидат Богословия Иоанн Ильич Сергиев впервые вошёл в Андреевский собор, то был поражён тем, что внутренний вид собора ему хорошо знаком, так как это был тот храм, который он с необыкновенной ясностью видел раньше во сне.

Кронштадт, куда был назначен отец Иоанн, был местом административной высылки из столицы порочных людей (бродяг, непомнящих родства и т. п.).
Люди эти ютились на окраинах города в землянках и лачугах, шатались по улицам, попрошайничали и пьянствовали.
Кроме того в Кронштадте было много чернорабочего люда, работавшего в порту, т. к. в то время морские суда не могли, за мелководьем, доходить до Петербурга и товары с них перегружались на мелкие суда и затем иностранные корабли нагружались русскими товарами.
Чернорабочий люд этот с семьями также ютился на окраинах. Мужья пьянствовали, жены с детьми жили в беспросветной нужде, в голоде и холоде.

И вдруг в среде этого мрака, блеснул яркий луч Божией любви: вновь посвящённый молодой священник Андреевского собора отец Иоанн Ильич Сергиев стал посещать эти лачуги и землянки и бедные квартиры. Он утешал брошенных матерей, нянчил их детей, пока мать стирала; помогал деньгами; вразумлял и увещевал пьяниц; раздавал всё своё жалованье бедным, а когда не оставалось денег, отдавал свою рясу, сапоги и сам босой возвращался домой в церковный дом.
Сначала эти чёрствые, грубые люди не понимали святого порыва доброго пастыря, косились на него и относились даже враждебно.
Однако, видя его необычайную доброту и материальную помощь, постепенно поняли, что Бог послал им любвеобильного друга, благодетеля.

Сослуживцы отца Иоанна - духовенство Андреевского собора говорили жене его: «А твой-то сегодня опять босой пришёл». Не нравилось им это, не понимали они его. И стали они хлопотать, чтобы жалованье отца Иоанна, как священника, выдавалось не ему, а его жене. Ходатайство это было уважено. Однако отцу Иоанну представилась другая возможность благотворить нищим. Он получил уроки Закона Божия в Кронштадтском Реальном Училище и вот плату за эти уроки считал уже своим достоянием и раздавал её бедным. Он говорил: «Я священник, чего же тут? Значит, и говорить нечего – не себе, а другим принадлежу».

Отец Иоанн вразумлял и увещевал нравственно падших людей, он молился о прощении грехов, об исцелении болящих. Если его звали к больному ночью, то он тотчас торопливо одевался и ехал. Он посещал всяких больных, не исключая и самых острозаразных.
За такие поездки к больным и за молебны об их исцелении отец Иоанн не только ничего не просил, но и не думал о получении какой-либо платы.
Он сумел поверить словам Христовым: даром получили благодать Духа Святого, - даром и давайте её.
Благодать чудотворения далась отцу Иоанну, как результат его многолетнего подвижничества". http://theme.orthodoxy.ru/saints/ioann.html#51

- Собор святого Андрея Первозванного в Кронштадте (торжественно заложен митрополитом Новгородским и Петербургским Амвросием в присутствии императора Александра I со свитой в 1805 г.; построен с 1805 по 1817 г.г. по проекту архитектора А.Д. Захарова - разрушен дотла в 1932 г.).
- Отец Иоанн Кронштадтский.
- Кронштадтский Андреевский собор с часовней в честь Тихвинской иконы Божьей Матери, построенной в 1899 г.
- За Божественной литургией, совершаемой в Кронштадтском Андреевском соборе святым праведным Иоанном Кронштадтским (собор, вмещавший до пяти тысяч человек, всегда был полон).
- У входа в Андреевский собор ("к отцу Иоанну народ ехал со всей России"), 1900 год.

[tchaika]

Из воспоминаний Феликса Юсупова:
«Родился я таким хилым, что врачи дали мне сроку жизни – сутки, и таким уродливым, что пятилетний братец мой Николай закричал, увидев меня: «Выкиньте его в окно!».

«...Матушка, решив, что я унаследовал от деда способности к музыке, наняла мне консерваторского преподавателя. Но ни он, ни даже «Страдивари» не помогли. Преподавателя рассчитали, бесценную скрипку «Страдивари» убрали в футляр».

«Бабушка, мать моего отца, была почтенной старушкой (графиня Елена Сергеевна Сумарокова, по мужу Эльстон). Она частенько становилась жертвою наших с братом розыгрышей».

«В отношениях наших с отцом всегда была дистанция. Утром и вечером мы целовали ему руку. О нашей жизни он ничего не знал. Ни я, ни брат разговора по душам никогда с ним не имели».

Читать дальше... 

«В детстве переболел я всеми детскими болезнями и долго был слабым и чахлым. Наблюдало меня несколько докторов, но более других любил я доктора Коровина, которого за фамилию прозвал дядя My. С постели заслышав его шаги, я мычал...»

«Оказался я с характером. И теперь без стыда не вспомню, как мучил я воспитателей.
Учился я плохо. Гувернантка думала подхлестнуть меня, взяв соучеников. Но я всё равно зевал, ленился и дурным примером заразил товарищей».

«В Рождество было ужасно весело, но кончался праздник почти всегда потасовкой. Я был тут как тут и с наслажденьем колотил ненавистных, к тому ж и мозгляков».

«Мы с Володей (Лазарев - двоюродный брат, ровесник) отчаянно шалили. Было нам лет двенадцать тринадцать. Как то вечером, когда отца с матерью не было, решили мы прогуляться, переодевшись в женское платье. В матушкином шкафу нашли мы всё необходимое. Мы разрядились, нарумянились, нацепили украшенья, закутались в бархатные шубы, нам не по росту, сошли по дальней лестнице и, разбудив матушкиного парикмахера, потребовали парики, дескать, для маскарада.
В таком виде вышли мы в город. На Невском, пристанище проституток, нас тотчас заметили. Чтоб отделаться от кавалеров, мы отвечали по французски: «Мы заняты» – и важно шли дальше. Отстали они, когда мы вошли в шикарный ресторан «Медведь». Прямо в шубах мы прошли в зал, сели за столик и заказали ужин. Было жарко, мы задыхались в этих бархатах. На нас смотрели с любопытством. Офицеры прислали записку – приглашали нас поужинать с ними в кабинете. Шампанское ударило мне в голову. Я снял с себя жемчужные бусы и стал закидывать их, как аркан, на головы соседей. Бусы, понятно, лопнули и раскатились по полу под хохот публики. Теперь на нас смотрел весь зал. Мы благоразумно решили дать деру, подобрали впопыхах жемчуг и направились к выходу, но нас нагнал метрдотель со счётом. Денег у нас не было. Пришлось идти объясняться к директору. Тот оказался молодцом. Посмеялся нашей выдумке и даже дал денег на извозчика. Когда мы вернулись на Мойку, все двери в доме были заперты. Я покричал в окно своему слуге Ивану. Тот вышел и хохотал до слез, увидав нас в наших манто. Наутро стало не до смеха. Директор «Медведя» прислал отцу остаток жемчуга, собранного на полу в ресторане, и… счёт за ужин!
Нас с Володей заперли на десять дней в наших комнатах, строго запретив выходить. Вскоре тетка Лазарева уехала, увезла детей, и несколько лет Володи я не видел».

«Рядом с отцовым кабинетом помещалась «мавританская» зала, выходившая в сад. Мозаика в ней была точной копией мозаичных стен одной из зал Альгамбры. Посреди бил фонтан, вокруг стояли мраморные колонны. Вдоль стен диваны, обтянутые персидским штофом. Зала мне нравилась восточным духом и негой. Частенько ходил я сюда помечтать. Когда отца не было, я устраивал тут живые картины. Созывал всех слуг мусульман и сам наряжался султаном. Нацеплял матушкины украшенья, усаживался на диван и воображал, что я – сатрап, а вокруг – рабы… Однажды придумал я сцену наказания провинившеюся невольника. Невольником назначил Али, нашего лакея араба. Я велел ему пасть ниц и просить пощады. Только я замахнулся кинжалом, открылась дверь и вошел отец. Не оценив меня как постановщика, он рассвирепел. «Все вон отсюда!» – закричал он. И рабы с сатрапом бежали. С тех пор вход в мавританскую залу был мне воспрещён».

[tchaika]

Из воспоминаний Феликса Юсупова:
«У брата Николая была любовница Поленька, девушка из простых, которую он обожал. Жила она в квартирке неподалеку от нашего дома. У неё мы проводили вечера в компании со студентами, артистами и весёлыми девицами. Николай обучил меня цыганским песням, и мы с ним пели дуэтом. В ту пор голос мой еще не ломался, я мог петь сопрано. Здесь царила атмосфера юности и веселья, какой так не хватало на Мойке.

Родительское окруженье – в основном военные да всякие бездари и нахлебники – казалось нам смертельно скучным. Роскошный особняк был создан для балов и приёмов. Но домашний театр и парадные залы открывались у нас редко. В блестящей обстановке жили мы жизнью мрачной, в огромном доме теснились в нескольких комнатах.

Не то у Поленьки. Скромная Поленькина гостиная с самоваром, водкой и закуской означала свободу и веселье. Новую шальную жизнь я полюбил и никаких бед от неё не ждал.
Однажды на одном из Полиных вечеров мы, напившись, вздумали продолжить гульбу у цыган. Я тогда обязан был носить гимназический мундир, потому испугался, что ночью меня ни в одно веселое заведенье, тем более к цыганам, не пустят. Поленька решила переодеть меня женщиной. В два счета она одела и раскрасила меня так, что и родная мать не узнала бы.

Читать дальше... 

Совершенно особая атмосфера царила у этих смуглокожих, черноволосых и яркоглазых людей. У цыганок была легкая походка и кошачья грация. Многие – красавицы, но суровы: ухажеров признавали только обещавших жениться. Жили цыгане патриархальной жизнью, блюли обычаи. И ходили к ним не за приключеньями, а за пеньем.
Особый дух, создаваемый песнями, танцами и красавицами с дикими глазами, смущал душу и чувства. Околдованы бывали все. Зайдет человек на часок, застрянет на неделю и спустит все, что имеет. Знал я, что хорошо поют, но не знал, что так чарующе. Понял я тех, кто разорялся на них.
А ещё я понял, что в женском платье могу явиться куда угодно. И с этого момента повел двойную жизнь. Днём я – гимназист, ночью – элегантная дама. Поленька наряжала меня умело: все её платья шли мне необычайно.
Каникулы мы с братом нередко проводили в Европе. В Париже останавливались в «Отель дю Рэн» на Вандомской площади, в комнатах на первом этаже. Входи и выходи в окно, не надо пересекать вестибюля. Однажды на костюмированный бал в Оперу мы решили явиться парой: надели – брат домино, я – женское платье. До начала маскарада мы пошли в театр Де Капюсин. Устроились в первом ряду партера. Вскоре я заметил, что пожилой субъект из литерной ложи настойчиво меня лорнирует. В антракте, когда зажегся свет, я увидел, что это король Эдуард VII. Брат выходил курить в фойе и, вернувшись, со смехом рассказал, что к нему подошел напыщенный тип: прошу, дескать, от имени его величества сообщить, как зовут вашу прелестную спутницу! Честно говоря, мне это было приятно. Такая победа льстила самолюбию».

«Прилежно посещая кафешантаны в Париже, я знал почти все модные песни и сам исполнял их сопрано. Когда мы вернулись в Россию, Николай решил, что грешно зарывать в землю мой талант и что надобно меня вывести на сцену «Аквариума», самого шикарного петербургского кабаре. Он явился к директору «Аквариума», которого знал, и предложил ему прослушать француженку певичку с последними парижскими куплетами.
В назначенный день в женском наряде явился я к директору. На мне были серый жакет с юбкой, чернобурка и большая шляпа. Я спел ему свой репертуар. Он пришел в восторг и взял меня на две недели.
Николай и Поленька обеспечили платье: хитон из голубого с серебряной нитью тюля. В пандан к тюлевому наряду я надел на голову наколку из страусиных синих и голубых перьев. К тому же на мне были знаменитые матушкины брильянты.
Сначала публика отнеслась ко мне прохладно. Но когда я исполнил «Тонкинку», зал бурно зааплодировал. А мое «Прелестное дитя» вызвало овацию. Я бисировал три раза.
Взволнованные Николай и Поленька поджидали за кулисами. Пришел директор с огромным букетом и поздравленьями. Я благодарил как мог, а сам давился от смеха. Я сунул директору руку для поцелуя и поспешил спровадить его.
Мы с Николаем и Поленькой покатывались со смеху, прибывали цветы и любовные записки. Офицеры, которых я прекрасно знал, приглашали меня на ужин к «Медведю». Я не прочь был пойти, но брат строго настрого запретил мне, и вечер закончили мы со всей компанией нашей у цыган. За ужином пили моё здоровье. Под конец я вскочил на стол и спел под цыганскую гитару.
Шесть моих выступлений прошли в «Аквариуме» благополучно. В седьмой вечер в ложе заметил я родителевых друзей. Они смотрели на меня крайне внимательно. Оказалось, они узнали меня по сходству с матушкой и по матушкиным брильянтам.
Разразился скандал. Родители устроили мне ужасную сцену. Николай, защищая меня, взял вину на себя. Родителевы друзья и наши домашние поклялись, что будут молчать. Они сдержали слово. Дело удалось замять. Карьера кафешантанной певички погибла, не успев начаться. Однако этой игры с переодеваньем я не бросил. Слишком велико было веселье».

[tchaika]

Из воспоминаний Феликса Юсупова:
«В ту пору в Петербурге в моду вошли костюмированные балы. Костюмироваться я был мастер, и костюмов у меня было множество, и мужских, и женских.
Была у меня история трагикомичная. Я изображал Аллегорию Ночи, надев платье в стальных блёстках и брильянтовую звезду диадему. Брат в таких случаях, зная мою взбалмошность, провожал меня сам или посылал надёжных друзей присмотреть за мной.
В тот вечер гвардейский офицер, известный волокита, приударил за мной. Он и трое его приятелей позвали меня ужинать у «Медведя». Я согласился вопреки, а вернее, по причине опасности. От веселья захватило дух. Брат в этот миг любезничал с маской и не видел меня. Я и улизнул.
К «Медведю» я явился с четырьмя кавалерами, и они тотчас спросили отдельный кабинет. Вызвали цыган, чтобы создать настроенье. Музыка и шампанское распалили кавалеров. Я отбивался как мог. Однако самый смелый изловчился и сдернул с меня маску. Испугавшись скандала, я схватил бутылку шампанского и швырнул в зеркало. Раздался звон разбитого стекла. Гусары опешили. В этот миг я подскочил к двери, отдернул защёлку и дал тягу. На улице я крикнул извозчика и дал ему Поленькин адрес. Только тут я заметил, что забыл у «Медведя» соболью шубу.
И полетела ночью в ледяной мороз юная красавица в полуголом платье и брильянтах в раскрытых санях. Кто бы мог подумать, что безумная красотка – сын достойнейших родителей!

Читать дальше... 

Мои похожденья стали, разумеется, известны отцу. В один прекрасный день он вызвал меня к себе. Звал он меня только в самых крайних случаях, потому я струсил. И недаром. Отец был бледен от гнева, голос его дрожал. Он назвал меня злодеем и негодяем, сказав, что порядочный человек мне и руки бы не подал. Ещё он сказал, что я – позор семьи и что место мне не в доме, а в Сибири на каторге. Наконец он велел мне выйти вон. После всего он так хлопнул дверью, что в соседней комнате со стены упала картина.
Некоторое время я стоял как громом поражённый. Потом отправился к брату. Николай, видя мое горе, попытался утешить меня…

По правде, эта игра веселила меня и притом льстила самолюбию, ибо женщинам нравиться я мал был, зато мужчин мог покорить. Впрочем, когда смог я покорять женщин появились свои трудности. Женщины мне покорялись, но долго у меня не удерживались. Я привык уже, что ухаживают за мной, и сам ухаживать не хотел. И главное – любил я только себя. Мне нравилось быть предметом любви и вниманья. И даже это было не важно, но важно было, чтобы все прихоти мои исполнялись. Я считал, что так и должно: что хочу, то и делаю, и ни до кого мне нет дела.
Часто говорили, что я не люблю женщин. Неправда. Люблю, когда есть, за что. Иные значили для меня очень много, не говоря уж о подруге, составившей моё счастье. Но должен признаться, знакомые дамы редко соответствовали моему идеалу. Чаще очаровывали – и разочаровывали. По моему, мужчины честней и бескорыстней женщин.
Меня всегда возмущала несправедливость человеческая к тем, кто любит иначе. Можно порицать однополую любовь, но не самих любящих. Нормальные отношенья противны природе их. Виноваты ли они в том, что созданы так?

В 1912-м и 1913-м годах я часто виделся с великим князем Дмитрием Павловичем, поступившим в конную гвардию. Жил он в Александровском дворце и сопровождал государя всюду. Свободное время проводил он со мной. Виделись мы всякий день и вместе совершали прогулки и пешком, и верхом.
Дмитрий был необычайно хорош собой: высок, элегантен, породист, с большими задумчивыми глазами. Он походил на старинные портреты предков. Но весь из контрастов. Романтик и мистик, глубок и обстоятелен. И в то же время весел и готов на любое озорство. За обаяние всеми любим, но слаб характером и подвержен влияниям. Я был немного старше и имел в его глазах некоторый авторитет. Он слышал о моей «скандальной жизни» и видел во мне фигуру интересную и загадочную.
Чуть не каждый вечер мы уезжали на автомобиле в Петербург и веселились в ночных ресторанах и у цыган. Приглашали поужинать в отдельном кабинете артистов и музыкантов. Весёлая ночь пролетала быстро, и возвращались мы только под утро.

Отношения мои с Дмитрием временно прервались. Государь слышал скандальные сплетни на мой счёт и на дружбу нашу смотрел косо. Наконец великому князю запретили встречаться со мной, заодно и за мной установили слежку.

Когда мы отдыхали семьёй в нашем крымском имении Кореиз, отец решил воспитывать меня по спартански. Он велел вынести у меня из комнаты всю мебель, мною выбранную. Взамен внесли складную походную кровать и табурет. Я следил за перестановкой молча, но тем сильней негодовал про себя. Под конец ещё и струхнул, когда слуги поставили посреди комнаты подозрительного вида шкаф. Оставшись один, я попытался открыть его, но не смог, и тут уж перепугался не на шутку.
На другой день поднял меня отцовский камердинер, здоровяк, по всему, назначенный моим палачом. Он обхватил меня своими ручищами, отнёс и посадил в шкаф. В тот же миг на меня хлынул ледяной душ. Я не переносил холодной воды, и душ этот был для меня пыткой. Но безуспешно я звал на помощь и пытался вырваться. Все свое получил сполна. Шок был столь силён, что, когда дверь открыли, я выскочил, нагишом промчался по всему дому, выскочил как безумный на двор и в один миг вскарабкался на самую верхушку дерева. Оттуда я стал вопить и переполошил весь дом. Прибежали отец с матерью и велели мне слезть. Я соглашался при условии, что душа больше не будет. Иначе, обещал я, спрыгну с дерева. Отец принял ультиматум. Но я простудился и с месяц потом хворал.

В числе друзей был князь Михаил Горчаков – для близких Мика, – юный красавец, вспыльчивый, но очень добрый. Видя, как шалости мои огорчают родителей, он решил направить меня на путь истинный. Однако не только потерял даром время, но еще и заболел нервами и вынужден был уехать лечиться за границу».

[tchaika]

Из книги об отце Иоанне Кронштадтском:
«Прошло 17 лет пребывания отца Иоанна в священном сане и служения его страждущему человечеству, и он понял, что сколько он ни раздает Кронштадтской бедноте, это не изменит коренным образом материального положения этой голытьбы.
Отец Иоанн решил устроить в Кронштадте «Дом Трудолюбия», в котором безработные и праздные люди могли бы заработать себе дневное пропитание, ночлег и немного денег.
И написал о. Иоанн в 1872 г. два воззвания к своей Кронштадтской пастве, чтобы она помогла ему осуществить эту великую идею. Воззвания эти были напечатаны в газете «Кронштадтский Вестник» за 1872 год.
К тому времени Кронштадтская паства уже хорошо знала о. Иоанна. Кронштадтцы, а в том числе и Кронштадтская Городская Дума, чтили и горячо любили своего доброго пастыря и широко откликнулись на его призыв, и «живо дело закипело и поспело».
В Кронштадте выросло просторное и прекрасно оборудованное 4-х этажное здание - первый в России «Дом Трудолюбия». Закладка была 23 августа 1881 г., а открытие 12 октября 1882 г.
Всякий желающий мог получить в Доме Трудолюбия простую работу и получал за это здоровую, сытную пищу, небольшую плату и ночлег простой, но чистый.
В течение года на различных работах в кронштадском Доме Трудолюбия было занято до 25 тысяч человек. Мужчины могли получить работу в пенькощипальном цехе, где занимались переработкой старых корабельных канатов, и в мастерской по изготовлению картузов. Действовала и сапожная мастерская, в которой к тому же для мальчиков было организовано обучение ремеслу. Женщины занимались вышивкой, трудились в белошвейной мастерской, даже занимались пошивом модного платья. По вечерам для женщин и девушек проводилось профессиональное обучение рукоделью, была открыта школа кройки и шитья.
Продукция, производимая в мастерских Дома трудолюбия, продавалась в лавках и на рынках, где пользовалась устойчивым спросом.

Читать дальше... 

В состав Дома Трудолюбия входили следующие учреждения: 1) Пенькощипальная мастерская, в которой работало в течение года до 25 тысяч человек, 2) Женская мастерская, состоявшая из трех отделов: модного, белошвейного и вышивки и метки белья, 3) Сапожная мастерская, в которой под руководством опытного мастера мальчики обучались сапожному мастерству, 4) Народная столовая, в которой за небольшую плату отпускались обеды, а в праздничные дни устраивались бесплатные обеды на несколько сот человек, 5) Ночлежный приют, взимавший за ночлег по 3 копейки, 6) Бесплатное призрение бедных женщин, 7) Бесплатная амбулаторная лечебница, 8) Народные чтения с туманными картинами, которые велись по воскресным и праздничным дням и заключались в разъяснении Евангелия, а также в общеполезных очерках по русской истории и литературе, 9) Бесплатное начальное народное училище, 10) Вечерние классы ручного труда, 11) Класс женского рукоделия, 12) Бесплатная детская библиотека при начальном училище, 13) Народная бесплатная читальня, 14) Воскресная школа, 15) Рисовальные классы, 16) Убежище для сирот и дневное пристанище для приходящих детей, 17) Второй приют для малолетних обоего пола, 18) Загородный дом милосердия имени Отца Иоанна, служивший летом для детей убежищем, 19) Дом Андреевского приходского попечительства, где производилась ежегодно выдача денежных пособий бедным на несколько тысяч рублей.
Учреждена была также книжная лавка и устроены огороды для снабжения овощами различных учреждений Дома Трудолюбия.
В Доме Трудолюбия имелась домовая церковь во имя св. Александра Невского. Прежде чем устроить эту церковь, о. Иоанн, как и при устройстве Дома Трудолюбия, испытал массу всевозможных неприятностей от своих врагов и препятствий с разных сторон, но Господь вознаградил его терпение, и новая церковь вскоре стала чрезвычайно богата ризницей и церковной утварью. И пожертвования постоянно притекали.

В 1888 г. о. Иоанну удалось заложить и отстроить каменный трехэтажный дом для ночлежного приюта.
19 мая 1891 г. была сделана закладка третьего здания: «Странноприимного дома». По мысли о. Иоанна цель этого учреждения - дать бедному люду пристанище во время приезда в Кронштадт к о. Иоанну за молитвой и советом. Странноприимный дом, здание громадное - в четыре этажа, построен во дворе Дома Трудолюбия. Молебствие при закладке совершал сам о. Иоанн и первый камень был положен им же.
Дом Трудолюбия - это целый город, полный самой кипучей, разносторонней и осмысленной деятельности. Попечительство Дома Трудолюбия состояло из лиц, принадлежавших ко всем классам общества, начиная от самого высшего и кончая самым низшим. Между ними не было никакого разделения. Здесь все люди сливались в одну семью и дружно работали вместе. Нужда и горе у всех людей одинаковы.
Деятели попечительства совершали великое, святое дело благотворительно-просветительной помощи, не задаваясь никакими партийными целями и счетами. Они благотворили всем: и образованным, и необразованным, лицам православного и инославного исповеданий. Рука дающего не спрашивает того, кто нуждается, о его взглядах и верованиях, а помогает нуждающемуся. И они помогли многим из тех, которые не питали хороших чувств к православию, а после того стали относиться к нему иначе».

«Содержание приютов, лечебниц и мастерских при «Доме Трудолюбия» обходилось о. Иоанну в 50 – 60 тыс. рублей ежегодно. Позднее «Дома Трудолюбия» были открыты еще в 20 городах России».

[tchaika]

Из воспоминаний Феликса Юсупова:
«Мы с братом увлекались спиритизмом. Наконец, когда мраморная статуя сдвинулась с пьедестала и рухнула перед нами, столоверчение мы прекратили. А я всё же продолжал интересоваться потусторонними материями.
О Боге, будущей жизни и совершенстве духа думал постоянно. Открылся духовнику, но тот отвечал мне: «Нечего мудрствовать. Не ломай себе голову. Веруй в Господа, да и всё». Сей мудрый ответ ничего не объяснил.
Я ударился в оккультные науки и теософию. Как краткой земною жизнью можно заслужить вечное неземное блаженство? Объяснений христианства я уразуметь не мог.
Теория перевоплощенья была ясней. К тому ж убеждался я, что иные упражненья духа и тела могут придать человеку сверхъестественную силу и власть над собою и другими. Я есмь носитель божественного начала. Проникнутый сей идеей, я занялся йогой. Каждый день проделывал я особую гимнастику и множество дыхательных упражнений. Притом старался сосредоточиться и укреплять волю. И, надо сказать действительно заметил в себе изменения: мысль стала четче, память цепче. Сила воли выросла. Говорили, что я даже смотрю иначе.
У дантиста предстояло леченье особенно болезненное, я отказался от обезболиванья. «Я властвую над собой, – с упоением думал я, – значит, властвую над другими».