Юло Соостер в Литературном музее

[яня]

10 февраля в Литературном музее (в рамках открытии выставки) состоялась презентация книги Лидии Соостер «Я с улицы Красина», выпущенной издательством "СБМ-галерея" Это воспоминания жены художника.

Новая книга воспоминаний отличается от мемуаров коллег-современников особой, камерной интонацией. С Лидией Серх (будущей Соостер) художник познакомился в 1954 году в сталинских лагерях, с нею вместе они прожили пятнадцать лет - до самой смерти мастера. Воспоминания Лидии Соостер, одаренной несомненным литературным талантом, дает возможность прикоснуться к эпохе шестидесятников с лирической стороны.
Еще информацию о книге и ее презентации в музее можно найти по ссылке:

http://www.sbmgallery.ru/izdat23.html

[Тютчев]

В известном смысле, книжная графика стала для Юло Соостера местом внутренней эмиграции. Энциклопедия «Кругосвет» сообщает, что «его самобытный, как бы “фантастический” — не научно-фантастический, а скорее сказочный — стиль близок сюрреализму». Именно научная фантастика и «приняла» в себя художника. Он рисовал иллюстрации для журнала «Знание — сила»; оформлял книги А.Азимова и К.Саймака для «мировской» серии «Зарубежная фантастика»; первое русское издание «Вина из одуванчиков» Р.Брэдбери тоже вышло с рисунками Соостера; повезло и кое-кому из отечественных (тогда — отечественных) авторов, в частности Аркадию Львову и его фантастическому сборничку «Бульвар Целакантус». Случались и «просто» детские книги: «История крепостного мальчика» С.Алексеева, составленный М.Булатовым сборник сказок, считалок, загадок «Тридцать три пирога», переведённая с эстонского книжка О.Лутса «Весна» и, наконец, сборник рассказов известного орнитолога Евгения Спангенберга «Птицы, зайцы, лисицы и прочие…».

[Тютчев]

"Я ЗАНЯТ ЯЙЦАМИ..."

Работал Юло, как оголтелый, а денег все недоставало. Поэтому приходилось рисовать по трудовому соглашению, а не по договору, в этом случае оригиналы рисунков принадлежали издательствам, а не художникам. Они переиздавали книги, а мы ничего за это не имели. Иногда в поисках, где бы занять денег, художники собирались у касс издательств в ожидании, когда какой-либо друг получит большую сумму и поделится с неимущим. У Юло была записная книжка, где на паре страниц было записано, кому должен, с кем рассчитался, а кому и сам занимал.

А мне оставлял, уходя в мастерскую, небольшие записочки: "Милая, все в порядке, занимай где-либо рубль и ешь. Желаю успеха. Обнимаю, Ил".

Надо же, на рубль и поесть тогда можно было, и на трамвае туда-сюда проехаться.

Юло тем временем радовался своей жизни в мастерской, он говорил: "Я теперь в раю. Я чувствую запах краски и растворителя, это самые фантастические запахи, как для женщины - хорошие французские духи. В душе у меня поют райские птицы. Я такой счастливый, я буду писать много картин с можжевельниками, морем, рыбами на новом материале, на картонах, на ДСП, они могут выдержать многослойные фактуры. Я делаю эстонское искусство здесь, в Москве".

Юло рассказывал, что, встречаясь с ним, художники спрашивали: "Юло, чем ты сейчас занимаешься?" - "Я сейчас занят яйцами".

Люди не очень понимали, что это за яйца такие. А он объяснял: "Яйца! Яйцо - это символ жизни. Яйцо - это рождение!". Он писал громадные яйца. Яйца над землей, пасхальные яйца в цветах, яйца черные, серии яиц. В таллиннском музее есть самое красивое белое яйцо. Внутри яйца - птица. Юло колдовал над ними, мешал краски, рельефную пасту, столярный клей, рыбий клей, эпоксидный, мешал обожженную бронзу, которая выглядела как старинная медь, а из тюбика выдавливал тонкими струйками нитроэмалевые краски. Приклеивал к рисунку готовые расписные квадратики, крылышки, хвостики, кружочки, распылял краски, чтобы оттенить что-либо, любил прокорябывать иголкой и шилом рисунок.

Быть может, мои мемуары покажутся неинтересными, а другие могут воспринять их как ненужные, но мне хочется немного облегчить свою душу и рассказать, как умею, как трудно жилось нам, как запрещали произносить его имя, да и сейчас не все его признали. Я очень жалею, что не писала дневник, но страх ареста заставил нас с Юло в один прекрасный день уничтожить нашу тюремную переписку.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

[Тютчев]

СМЕРТЬ

Основное время Юло проводил в студии. Я часто задавала Юло вопрос, который его, наверное, раздражал, но он все же отвечал, чтобы нас всех успокоить. "Юло, неужели ты не боишься оставаться ночевать один в такой громадной мастерской?" - "А у меня рядом телефон, а в руке книжица "Бег ради жизни". Он в последние годы бегал с громадным портфелем в руке от метро к дому или от дома к метро. Такую он изобрел для себя физкультуру.

А бегать-то, наверное, было нельзя. От кофе Юло давно отказался, пил крепкий чай. Очень много стимулировал себя для того, чтобы побольше работать.

К большому сожалению, Юло почти не использовал свои лагерные рисунки, а задуманная им галерея психологических портретов так и не была осуществлена. Юло никому не показывал свои ранние работы. Он считал, что это был неинтересный период творчества. Его рисунки увидели свет только после смерти. Илья Кабаков пытался привести в порядок рисунки Юло, которые он сваливал в кучу в темной комнате. Он с удивлением обнаружил несколько папок с потрясающими лагерными рисунками. Юло сумел воплотить трагедию лагерной жизни. Все, кто видел эти рисунки, приходили в восхищение. Эти работы вызвали такое сильное потрясение у ленинградской театральной художницы Марины Азизян, что она попала в больницу с нервным срывом. В 1990 году общество "Мемориал" и МОСХ организовали выставку "Творчество в лагерях и ссылках ГУЛАГ-Арт". Юло представлен на этой выставке пятью работами.

Однажды Юло не пришел. Телефона у нас еще не было. Тенночка бегал звонить в мастерскую из телефона-автомата. А Юло все нет и нет. Утром я была в смятении. Тенночку отправила в школу. Стою у окна и смотрю, как машины подъезжают и отъезжают, и решила поехать к Светлане, моей ближайшей подруге, жене Саши Радкевича. Мы совершенно не могли думать о чем-либо, кроме одного, где же Юло? Где он? Почему исчез? Я обзвонила все больницы, позвонили в милицию. Нет, нет нигде. Прошло столько времени, а звонка от него все нет. Мне не верилось, что произошел несчастный случай, Юло был очень осторожен. Мы сидели со Светланой и в тоске перебирали, что же могло случиться. Потом начались звонки. Звонит Роман Минна, звонит Тростников - нет. Никто ничего не знает...

Читать дальше... 

Я сидела у телефона и думала, что всего неделю назад, в последний день рождения, Юло был какой-то бледный, даже серый. У него болела голова, и никакие массажи ему не помогали. Юло собирался ехать отдыхать в Таллинн, а денег не получил, ему сказали, что нужна переделка книги, над которой он только что закончил работу. Деньги обещали через неделю. Тогда он решил, что если не выйдет с эмиграцией в Израиль, которую он задумал с Михаилом Гробманом, то тогда он поедет в Эстонию. Он хотел уединиться на острове с семьей и там жить и работать. Но почему так вдруг? Я тогда долго думала, что он очень устал, да нет, хотел бежать, но от чего, а может быть, от кого?


Так я сидела и думала. Вечерело, звонок: "Нужно вскрыть мастерскую", - говорят мои друзья. "Но я против взлома, - отвечаю. - Юло мне этого никогда не простит", Эх, какая я была дуреха, нужно было ночью ехать, а я боялась, а вдруг дама... Приходит Ромочка Минна и говорит: "Поедем в мастерскую, туда уже уехали Соболев и Тростников, а я пришел за тобой". Мы поехали со Светланой, Сашей и Толей, их старшим сыном. Нас почему-то завели в другую мастерскую, к другому художнику, сидим, ждем... Мы потом горевали, что мы, две слабохарактерные идиотки, почему-то позволили себя увести - чего страшились? Так и не узнали, что делалось в мастерской у Юло... Приходит Виктор Тростников, говорит, что Юло очень плохо, его отвезли в больницу. Потом мы узнали, что пока мы стояли, Толя, старший сын Саши Радкевича, относил мертвого Юло к лифту. Мастерскую опечатали и разъехались по домам.

Прилетела сестра с семьей, отец и два его дяди с острова, прилетел Илья Кабаков, художники из Эстонии. Потом мне отдали ключи от мастерской, сказав, что это не было убийство, странно, все же что-то подозревалось, а может быть, и скрывалось. А может, диагноз был верен: инсульт, коронарная недостаточность. Неужели его физическое здоровье было так обманчиво, или...

Нас всех охватила смертельная тоска - знакомых, друзей, родных. Ужас! Мы не могли поверить и смириться с его смертью. А вокруг молчание. Единственно, журнал "Декоративное искусство" не испугался и напечатал некролог. "Умер Юло Соостер, для всех, кто знал его лично - а таких было великое множество - счастьем было, что Юло Соостер жил. Он был бесконечно, неправдоподобно талантлив - в искусстве и в жизни. Его необычайная живопись ждет своей славы - в графике он создал свой стиль. Соостер первым одухотворил мир науки, научную фантастику, научно-популярные статьи, он дал им настоящую жизнь: клетка стала дышать, космос - пульсировать. Юло был человеком неистовым и очень веселым - но эта неистовость и эта веселость шли откуда-то из глубины, может быть, другим недоступной.

Глубина эта раскрывалась только в искусстве, которым он жил, Юло Соостер". Подпись была: "Группа товарищей". Эту статью написал главный редактор журнала М. Ф. Ладур. Его статья глубоко тронула нас, близких, и художников, опечаленных смертью Юло.

А перед этим Юло очень радовался. Он продал какому-то испанцу картину за сто долларов и срочно сделал с нее копию. Он в последнее время решил, что нужно копировать картины. Можно немного видоизменять рисунок, фактуру и продавать, а тем временем искать другие темы для других произведений. А сто долларов он хотел послать своей тете Марте в Швецию, чтобы она прислала вещи, которые будут гораздо дешевле и красивее, нежели покупать тут. И вот незадача, где же эти деньги? Юло не сказал, где он их прячет. Я сказала Вите Тростникову об этом, мы перелистали множество книг, всяких бумажек, а их были сотни, Витя сидел и размышлял, что-то прикидывал, а я мысленно думала, ну что Витя может удумать! Прошло дня два или три. Витя ходит по мастерской и постукивает по кирпичной стенке. Подходит к возвышению, где находится кровать Юло, и вдруг вынимает кирпич, а там оказывается тайник, и он радостно достает оттуда эти самые сто долларов. "Витя, как же ты догадался? - недоумевала я. - Как ты смог угадать?" "А Юло был все-таки крестьянином, - говорит Виктор, - и деньги, он считал, должны быть спрятаны в безопасности. Чтобы им не были страшны ни огонь, ни вода".

Тем временем в мастерскую понаехала, понабежала, понаходила уйма какого-то народа. Кто это? Что за люди? Что им нужно?

Я сидела в углу одинокая, безучастная ко всему, издали наблюдая, как они хотят разнести мастерскую. Кто-то говорил, что Юло ему обещал дать картину, а кто-то говорил, что Юло обещал ему рисунок, а кто-то - книги. Исчезли очки Юло, часы, мои любимые шары-серьги, подаренные мне Ириной Уваровой. Люди хватали кисти, карандаши - на память, а у меня не было сил противостоять этому разбою.

ПОХОРОНЫ

На студии "Союзмультфильм" была устроена панихида. Был прощальный час. Час молчания. Звучала органная музыка. Я до сих пор не поинтересовалась, что же это были за произведения эстонских композиторов. Плакать я не могла, слез не было, я как бы окаменела. Олег Целков тихонько тронул меня за плечо и передал мне тюбик краски, я вложила его в руку Юло. Юло лежал в знаменитом черном костюме, в котором был на выставке в Манеже. Пришел Эрик Неизвестный, смахнул слезу, поцеловав Юло, за ним потянулись прощаться Кабаков, Соболев, Гробман, Янкилевский, Штейнберг и все друзья, художники и родные. Иоганнес, отец Юло, горевал, что гроб был какой-то бедненький, и если бы он знал, он бы привез гроб, сделанный своими руками. После кремации поехали в мастерскую, где были устроены поминки. Я не помню, кто покупал, что готовил, кто давал деньги. Думаю, что все делалось в складчину. К вечеру все ужасно устали, но уходить не хотелось, понемногу мастерская пустела. Только Эдуард Лимонов, сегодня ставший знаменитостью, очень средненький поэт и писатель, как считал Юло, с толстенной женой, не хотели уходить. Их невозможно было выгнать. Никакие уговоры, доводы, увещевания не помогали. Лимонов бросился на колени и, обливаясь пьяными слезами, стал молиться, бить поклоны перед автопортретом Юло. Зрелище распластанного пьяного человека на полу выглядело тошнотворно. Лимонов в своих воспоминаниях писал об обидах на Юло. Он, наверное, хотел более существенных контактов, которых Юло избегал.

Кажется, кто-то следил за мной, что я делала, что складывала, и у меня вытащили из сумки чьи-то любовные послания к Юло. Может быть, не хотели омрачать мою память о Юло - его измены, тогда мне это уже было безразлично. Я стала свободной!.. Свободной от своих мук, от своих мыслей и от размышлений о его ревности и о его мести. Надо мне воспитывать сына. Как я была права, когда хотела, чтобы Юло больше занимался воспитанием Тенно, чтобы они больше играли, чтобы Юло учил бы его рисовать, а он все говорил: "Вот подрастет, будем вместе работать". Вот и наработали!

Илюша Кабаков дня через два или три решил, что все рисунки нужно перевезти к нему в мастерскую. Стали носить, помогала нам Т.Колодзей. Она споткнулась, а в руках у нее были негативы на стекле к книге Смуула "Ледовая книга", почти все негативы разбились. Илья разбирал рисунки, он проделал титаническую работу: рассортировал по годам, по темам, а впоследствии Тенно еще лет пять все разбирал и разбирал. Я тоже разбирала, но у меня начиналось головокружение от обилия нарисованного, и я каждый раз бросала это занятие. Потом Илюша пригласил фотографа Нижниченко отснять работы, чтобы создать единый каталог. Потом решили отобрать тридцать самых лучших работ для распространения желающим иметь фотографии с произведений Юло. Нижниченко стал на этом делать свой бизнес и даже с меня потребовал за фотографии деньги. Мы ходили к нему, страшно ссорились, чуть с ним не подрались, но так ничего и не получилось. Перед нашим отъездом в Израиль оказалось, что сам фотограф умер, а жена сказала, что пока еще не разобрала архив и, вообще, искать она не в состоянии.

Я стала разбирать мастерскую, складывать вещи, так как было решено мастерскую продать. Сначала были всякие варианты: сдавать мастерскую, жить там с семьей. Но мы все отвергли, и наш благодетель Кабаков стал подыскивать покупателей. Вел переговоры, конечно, Толя Кабаков, ему когда-то понравилось это имя, и мы его так называли. Толя, так Толя, мне было это совсем не трудно, тем более что это длилось не очень долго. А я тем временем погрязла в каких-то бумагах, железках и тряпках. Боже! Сколько барахла Юло приобрел за этот небольшой срок, живя в мастерской на Кировской. Я все вымыла, вычистила, убрала комнатушку-сарай, кухоньку, ванну. Пришла ко мне Леночка Михайлова, очаровательная, как куколка, с серо-голубыми глазами, широко распахнутыми, опушенными черными ресницами. Она похвалялась, какой ей подарок преподнес Илья Кабаков пальто, в то время страшно модное, черное, как каракульча. Очень красивое. Эта любимая женщина Илюши, Леночка, была режиссером кино, она потом вместе с сыном режиссера Александрова поставила фильм о Любови Орловой. Леночка пришла пригласить меня обедать. Она, как могла, помогала мне в тяжелую минуту и старалась облегчить мое горе. Илья Кабаков был уже разведен с Ириной Рубановой, купил машину "Победа". Несмотря на развод, он сохранил чудные отношения с женой и ее новым мужем, к дочери относился как нежный отец, и где бы он ни был - на вечере, в концерте, в гостях - он уезжал встречать свою дочь с тещей и отвозил их домой. Я диву давалась и думала: "Нет, Юло, наверное, таким не был бы никогда".

Немного позже, когда я уже все собрала, Леночка сказала мне, что Илюша объявил ей, чтобы она уходила из мастерской и, вообще, из его жизни. Почему? Я думаю, ему не подходила светская жизнь, которую Леночка ему уготовила, а он - работяга. Работать пора! Как это мне напомнило Юло. С Леночкой я встретилась в Доме кино через двадцать лет, это была уже другая Леночка. Остались лишь глаза. По-моему, она все еще любила Илюшу. Так получилось, что на моих проводах в Израиль она сидела рядом с женой Кабакова, Викторией, ощущая неловкость, понятную лишь мне и им. С Викой Кабаковой я была знакома очень давно, еще когда мы жили на улице Красина. Вечером к нам как-то раз на огонек пришла молодая пара. Это были молодой писатель Борис Носик и Виктория Мочалова, будущая, очень долгое время любимая, жена Ильи Кабакова. Эта пара была хороша, молода, красива. Мне очень понравилась Вика: умна, деликатна, образованна, все разумеющая и всем интересующаяся. Правда, знакомство с Носиками долго не продолжалось, и я увидела в дальнейшем Вику, когда она с Ильей поселились неподалеку от нас на Речном вокзале, в кооперативном доме художников. Вообще-то, мы умели дружить долго, мы любили тоже подолгу!

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

[Тютчев]

КОНЕЦ АТЕЛЬЕ

Тем временем нашелся покупатель на мастерскую. Им оказался художник Алеша Смирнов. Он с Юло участвовал в выставках, и в последней - в Испании. Но почему-то кандидатура ни Илье, на Саше Блоху не понравилась. Они хотели кого-то другого, я не вмешивалась и соглашалась, но Алеша как-то вечером позвонил мне домой и сказал, что добавляет мне еще тысячу, так как очень хочет, просто мечтает работать в мастерской Юло. Кабаков скрепя сердце согласился, и мы стали оформлять продажу. Я вывезла все вещи, оставшиеся от отобранных для музея, рисунки и картины, а Илюша отдал ключи от черного хода. Он лишался лифта и больше не приходил к Юло в мастерскую. Он мне говорил, что для того, чтобы зарядиться творчеством от Юло, ему даже не нужно было с ним разговаривать, а лишь посмотреть на него утром, и он мог спокойно идти к себе в мастерскую работать.

ТАЛЛИНН - ТАРТУ

Все чтили память Юло. Передо мной встал главный вопрос - куда же девать все картины и рисунки? Эстонские художники предложили таллиннскому музею забрать все наследие Юло. Но имя Юло было под запретом в Эстонии. Директор музея "Кадриорг" Инге Тедер работы взять отказалась. А директор музея в Тарту Вайке Тийк сказала, что согласна взять работы, сделать выставку и каталог. Если бы Юло видел, как отправляли его картины на выставку! Илья Кабаков пригласил музейных упаковщиков, которые прокладывали работы специальной бумагой, чтобы, не дай Бог, не сломались, не поцарапались. А когда-то на студии "Союзмультфильм" он подкладывал свои картины под электроплитку, где грелась вода для кофе.

Получился громадный ящик, его отправили багажом, а я поехала с тяжелой сумкой поездом Москва-Тарту. Я везла гравюры на цинке, досок штук двадцать. Юло в последнее время решил заняться гравюрой для заработка. Я отвезла их в музей, там отпечатали гравюры для выставки, а потом они исчезли. Найти их непросто. Кто-то держит их. Они были, вроде, у одной художницы, а она умерла, их видел сын ее, а потом они запропастились куда-то, так нам объяснили. В общем, найти нам не удалось ничего.

Читать дальше... 

В Тарту рано утром меня встретил Лембит Саартс. Мы забрали ящик с картинами и поехали к нему. Юло и Лембит подружились еще во время учебы в "Палласе". Арестованы они были вместе. После освобождения, Лембит вернулся в Тарту, женился и стал "усиленно", как сказал бы Юло, писать картины. Его жена Сильвия всячески его оберегала и несла бессчетные тяготы жизни. Она сильно ревновала его к живущим в Тарту подругам-художницам, которые, как ей казалось, завлекали в свои сети ее мужа. Лембит привез меня к себе домой, где он жил с Сильвией, сыном и матерью.

После завтрака Лембит вскрыл ящик, расставил картины и стал любоваться. Он бегал по мастерской, доставая то картину в белой раме, то в серой, а то в золотой. Он рассматривал картины так, словно они были женщинами, а он примерял им шляпки к их туалетам. Вдруг внизу мы услышали шум машины и опешили. Приехали таллиннцы во главе с Инге Тедер. А к тому времени Виктор Тростников уже составил и подписал договор о передаче работ в Тарту. Тедер сказала, что у них появились специальные средства на приобретение работ Соостера для Кадриоргского музея. Искусствоведы отобрали большое количество работ - живопись и графику. Мы с Лембитом плясали от радости.

Таллиннский вариант меня устраивал больше. Тарту в те времена для иностранцев был закрытым городом, поэтому музей "Кадриорг" в Таллинне оставлял более широкие возможности для знакомства с работами.

Но тут появилась директор тартуского музея Вайке Тийк со своими сотрудниками, искусствоведами. Когда я сообщила ей о визите таллиннцев и об их желании приобрести часть работ, она держалась спокойно и величественно. На списке работ, приготовленном для передачи в Тарту, я пометила то, что отобрали таллиннцы. Ситуация, конечно, возникла непростая. Я хорошо понимала чувства тартуского директора, которая согласилась принять работы после того, как первоначальчально в Таллинне мне отказали. Конечно, госпожа Тийк должна была негодовать. Ведь еще недавно Кадриоргский музей во главе с Инге Гедер побоялся принять работы, а теперь, естественно, Вайке Тийк не желала с ними делиться. Но интересы дела мне были всего важнее. Я тяжело переживала этот конфликт. Соперничество между двумя музеями было совсем нежелательным. Таллиннцы неоднократно приезжали в Тарту за отобранными ими работами, но всегда что-то было не так. То работы реставрировались, то фотографировались, то директора нет на месте, то еще что-нибудь. Директор "Кадриорга" приезжала ко мне в Москву и жаловалась, я писала в Тарту, но тщетно. В результате Инге Тедер так невзлюбила меня, что заявила, что слышать обо мне и о картинах Соостера больше не желает никогда.

Мы очень обязаны Вайке Тийк за то, что благодаря ей наследие Юло не было рассеяно по свету. Спасибо ей за то, что она помогла сохранить имя Соостера и его работы для эстонского искусства.

Вайке Тийк передала мне, что заместитель председателя Совмина Эдгар Тынурист очень хочет иметь одну картину Юло и что он ждет моего согласия. Она передала его слова, что он готов помочь нам, если мы в чем-либо нуждаемся, и что мы могли бы жить в Эстонии, если того захотим.

Я опять поехала в Таллинн. На этот раз на встречу с Тынуристом. Мне так захотелось остаться в этом замечательном ухоженном городе, где меня манило голубое небо и синее море. Но я не чувствовала себя в Эстонии своей. Я знала, что мы, приезжие, - оккупанты. Я помню, как Юло как-то познакомил меня с одним эстонским художником, а тот не подал мне руку и сделал вид, что не расслышал мое имя. Я сидела в этой компании, едва сдерживая слезы, и думала, что не могу же я кричать всем прохожим, что душой я ваша, что я вас всех люблю и что я лично ни в чем не виновата.

Мы с Меэди поехали на прием. Большой кабинет, стол с бумагами, сам Тынурист небольшого роста, скромный и симпатичный. Договорились о продаже работы за триста рублей. Он хотел сразу же заплатить, но я сказала, что пусть госпожа Тийк сначала выберет для него работу, а уж потом рассчитаемся. Но вскоре его сняли с должности, за то, что отказался подписать кабальные для Эстонии условия поставки продуктов в другие регионы Союза, как того требовала Москва. Так мне рассказывали. А картину он все-таки получил. В своем ныммеском доме он специально заказал дизайн стены, на который повесил картину Соостера. Это церковь Олевисте, замурованная в каменный мешок. Так Юло выразил свое отношение к советской оккупации.

Наконец, в апреле 1971 года в Тарту состоялось открытие выставки. Наши московские художники радовались, что работы Юло нашли приют в таком чудном музее, а Юло -новую поклонницу в лице искусствоведа Мари Пилль, которая впоследствии стала знатоком творчества Соостера.

На выставку приехали И. Кабаков, Ю. Соболев, В. Тростников, В. Янкилевский, Б. Жутовский, В. Морозов, А. Хржановский, В. и И. Пивоваровы. Были тартуские художники Лембит Саартс, Кая Кярнер, Сильвия Йыгевер, Люйдиа Валлимяэ-Марк, Валве Янов. Валве чаще всех приезжала к Юло в Москву. Она считала его подлинным носителем современного искусства. Из Таллинна приехали Вальдур и Ээтла Охакас, Хельдур Вийрес, Хенн и Эстер Рооде, Малль и Хейнц Валк, Яан Клышейко и многие другие. Не смог приехать Роман Минна. Он не смог пережить смерть друга и заболел душевной болезнью. Он пережил Юло всего на десять лет. Перед смертью, Роман испортил несколько подаренных ему картин. Он радостно показывал загубленные полотна, говоря, что Юло хотел написать их иначе и что он их, наконец, исправил. Нам так тяжело было на это смотреть. Недавно умерла и жена Романа, Валентина, моя подруга, обязательная участница наших красинских вторников.

Раньше Юло изредка посылал в Эстонию на выставки свои работы. Я думаю, что он пересылал их через Э. П., с которым был в приятелях. Э. приезжал в Москву еще в те времена, когда мы жили на улице Красина. На выставке в Тарту работы "Зеленые можжевельники" и "Круглые коричневые можжевельники", к нашему удивлению, оказались обозначенными как собственность П. Меэди была возмущена до глубины души, потому что эти картины Юло подарил ей. Э. П. вернул Меэди картины, но после этого случая мы, к сожалению, перестали раскланиваться.

После кончины Юло картин после него осталось мало, всего 50-60 работ. Шесть картин у тети Марты в Швеции, небольшое количество разошлось по миру, некоторые студенческие работы хранились у друзей, с которыми он вместе учился в школе "Паллас".

ЗАКОЛДОВАННОЕ АТЕЛЬЕ

Весной следующего года Союз художников Эстонии предложил нам захоронить Юло в Таллинне на Лесном кладбище, на Метса-кальмисту. На этом кладбище захоронены все известные люди Эстонии. На одном холме - литераторы, на другом - ученые, на третьем - артисты и художники... Мы согласились.

Московские друзья, эстонские родные, художники собрались в этот грустный день отдать дань Юло. После кладбища мы поехали в артистический клуб-кафе "Ку-Ку". Юло не очень любил это место. Он много раз выяснял там свои отношения с собратьями по работе, дрался с художниками. Этот вечер был организован Хейнцем Валком, мужем его кузины Малль. Горели свечи, произносились речи, поминали Юло. Было красиво, печально и хотелось рыдать.

Прошел год после смерти Юло. Я позвонила Алеше Смирнову и попросила побывать в мастерской. Мастерскую я не узнала. Окруженная пустотой, она была какая-то странно пугающая. Мне было страшно и неприятно. В середине мастерской до потолка навалены в кучу холсты, рамы, подрамники, все было накрыто каким-то куском материи. Это походило на индейский вигвам. Я сидела и смотрела на все это пустым взглядом, и картины пережитого проходили у меня перед глазами. Что же все-таки за тайна скрывалась за его смертью? Кто знает все подробности? Кто был здесь в те роковые минуты?

Алеша сказал, что он собирается продать мастерскую. Он постоянно испытывал страх, находясь там. Как-то раз к нему приходил призрак Юло. У меня было ощущение, что Алеша даже не решается все мне рассказать, что нечто осталось недоговоренным. Я ушла из мастерской, с тем чтобы больше туда никогда не возвращаться.

Через некоторое время Алеша продал мастерскую. Он получил деньги и вывез оттуда свой вигвам. Ключи новой хозяйке должен был отдать на следующий день. Сосед по студии Саша Блох ушел в магазин, купить себе кое-что на завтрак. На столе у него лежала готовая книга, которую он должен был передать в издательство. Саша вернулся из магазина, входит во двор, а там - толпа. Все смотрят на чердак. Пожар! Все сгорело. У Саши сгорела книга, готовые рисунки, одежда, сгорела мастерская Юло, теперь Алеши.

Что это - судьба? Поджог? Короткое замыкание? Так и стоит этот сгоревший чердак. Уже никто не рискнет там, наверное, заниматься искусством.

В этот грустный день приехали ко мне друзья Юло. Приехали и редко бывавшие у меня Немухин и Вечтомов. Приехал и Виталий Стесин. Он сказал, что уезжает в Израиль, где надеется вместе с Михаилом Гробманом открыть Центр современного искусства, в котором будут выставлены художники всех направлений. Он попросил у меня работы. Я решила, что не могу отдавать последние работы, что висят у меня, а картины из музеев брать нельзя.

Семья Гробманов к тому времени уже уехала. Я была у них на проводах. Сижу в уголке, а напротив меня стоит Генрих Сапгир и читает своему другу поэту Холину стихи, написанные на отъезд Гробманов. Вокруг толпилась масса художников, поэтов, критиков, всех не перечесть. Я же в этой толпе была как-то одинока. Ирочка и Миша - часть моей зрелой юности. А сейчас уезжали мои надежды, уезжали мои мечты. Уезжала наша тайна. Уезжали друзья и соратники Юло. А как Юло мечтал уехать вместе с ними!

Центра современного искусства в Иерусалиме не получилось. Стесин давно не живет в Израиле, а живет то в Вене, то в Кельне. Гробманы осели в Тель-Авиве, где Ира редактирует литературно-художественный журнал "Зеркало". Там печатается много материалов, связанных с нашей прошлой московской жизнью.

Вскоре после пожара в издательстве "Художественная литература" вышла последняя книга, проиллюстрированная Юло - "Весна" Оскара Лутса. Юло возлагал большие надежды на эту книгу. В 1972 году на всесоюзном конкурсе на лучшую книгу она была отмечена первой премией. Что за премии тогда давали, непонятно, даже диплома не выдали.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

[Valerit]

Помещаю работы Юло Соостера, которые, возможно, не известны российскому зрителю. Двухсторонняя живопись.Картон, масло.

[Valerit]

1946 год. Картон, масло
На обратной стороне рисунок

[Valerit]

1958. Картон , масло.
Эта работа, возможно "приехала" из России. Приобретена на эстонском аукционе

[Valerit]

1958. Картон.

[Valerit]

Картон, масло. Рукой художника на обороте записано название "Kaks akti" 1957-58

Завтра ещё добавлю картин. Нет времени сейчас