Русский авангард

[Sandro]

Сообщение от qwerty

совершеннно отпадный Григорьев в Эллизиуме, так жаль, уже продан, уже сегодня он стоит процентов на 70 больше, чем они просят (240 000),

могу предложить подобного Григорьева (год, сюжет, размер, кач. лучше), если интересно, пишите в личку

[qwerty]

В 1919 г. в Витебске появилось новое объединение «Утвердители нового в искусстве» или, проще говоря, школа Малевича. Можно говорить именно о школе, поскольку был уже признанный Мэтр, вокруг которого сплотились совсем молодые ребята 17-18 лет, лишь некоторым было немного за 20. В истории сохранилось довольно много имен из этого круга – Анна Каган, Нина Коган, Вера Ермолаева, Анна Лепорская, Лазарь Хидекиль, Ефим Рояк, Иван Червинко, Лев Юдин, Лазарь Хидекиль, Илья Чашник, Иван Гаврис, Николай Суетин, Эдуард Криммер, Павел Басманов, Константин Рождественский – и довольно мало работ, что понятно – документы хранили лучше, чем никому не нужные заумные картинки. По большинству имен сохранилось буквально две-три живописные работы и с десяток графических листов, и даже они являются мечтой многих коллекционеров. В самостоятельных мастеров из этой школы выросли единицы, кто-то рано умер (Чашник), кто-то сгинул в лагерях (Ермолаева), сегодня относительно хорошо представлено творчество лишь троих: Николая Суетина, его жены Анны Лепорской и более поздно присоединившегося к группе Константина Рождественского. Их биографии есть в базе данных этого сайта, поэтому представлю лишь работы.

[qwerty]

И еще немного Суетина:

[qwerty]

Она была подругой Малевича, женой Суетина, в нее был влюблен Рождественский, вероятно, не будет большим преувеличением, если ее назовем музой круга Малевича. Она прожила довольно долгую жизнь, прошла через чистки тридцатых, пережила блокаду Ленинграда, последние годы жизни была прикована к кровати, но до последнего часа была верна заветам Учителя, идеалам молодости, оставаясь одной из последних фигур Русского Авангарда. Анна Лепорская - замечательный художник, чьи работы постсупрематического или крестьянского цикла не уступают по уровню работам самого Мастера.

[qwerty]

И еще немного:

[Кирилл Сызранский]

Сообщение от qwerty

Она прожила довольно долгую жизнь, прошла через чистки тридцатых, пережила блокаду Ленинграда, последние годы жизни была прикована к кровати, но до последнего часа была верна заветам Учителя, идеалам молодости, оставаясь одной из последних фигур Русского Авангарда.

Дочь Анны Александровны продала её квартиру вместе с почти всей обстановкой одному питерскому художнику под мастерскую. Там много чего осталось от Лепорской и Суетина.
Например, всех поражал стол, сделанный руками Николая Михайловича. Круглый на первый взгляд, но с интересными супрематическими наворотами.

[qwerty]

Константину Рождественскому было около тридцати, когда завершилась эпоха Малевича. Ему повезло - он прожил еще вдвое дольше, все это время активно работая. О Рождественском, как о живописце и ученике Мастера быстро забыли, он стал художником-оформителем больших государственных выставок и видным общественным деятелем. И, хотя эта жизнь после Малевича, была совершенно инной, он не отступил от идеалов молодости, в самом конце жизни вернувшись к тому, с чего начинал в начале тридцатых годов, твердо зная, что пишет то, что никому не нужно. Его первая персональная выставка состоялась после го смерти - в 2006 г., к столетию со дня его рождения, и эта выставка в Третьяковской галерее и выпущенный к ней каталог стали настоящим подарком всем, кто любит русский авангард.

[qwerty]

Я специально не стал давать, как в предыдущих постах, картинки в хронологической последовательности, поскольку хотел показать, что мастерство и убеждения художника практически не изменились за шестьдесят лет.
И еще - обратите внимание на картинку №8 из предыдущего поста - неплохое название для тридцатых годов!
И еще привлеку ваше внимание на №3 из этого поста: Ротко это назвал бы "Черное на зеленом на желтом и т.д.", у Рождественского это называется "Эскиз упаковки для парфюмерии (на обороте уточнение - для яичного мыла)".

[Маруся]

Qwerty, воспользовалась Вашей цитатой из темы Аукционы:

Сообщение от qwerty

а уж о совместном творчестве Филонова/Порет и Поповой я вообще молчу

чтобы продолжить разговор про "школы русского авангарда".

Школа Филонова, которая получила название «Мастера аналитического искусства» образовалась в 1925 из учеников Филонова в АХ. Идеология МАИ основывалась на теоретических работах Филонова "Сделанные картины" (1914), "Декларация Мирового Расцвета" (1923), "Идеология аналитического искусства и принцип сделанности" (1923). Занятия коллектива проходили прямо на квартире Филонова (ул. Литераторов, 19). Состав группы постоянно менялся, но в разное время занятия посещали около 70 художников

Первая выставка МАИ (1927) состоялась в Доме печати (наб. Фонтанки, 21), затем работы коллектива экспонировались на выставках "Современные ленинградские художественные группировки" (1928-29), "Художники РСФСР за 15 лет" (1932-33).

Самыми известными работами коллектива стали оформление спектакля "Ревизор" Гоголя (1927, реж. И. Г. Терентьев) и фойе Дома печати, в котором проходил спектакль, и совместная работа по оформлению карело-финского эпоса "Калевала" (1933).

Коллективные занятия продолжались до смерти Филонова (1941).

Сейчас поищу список участников и картинки для иллюстрации…

[Маруся]

"…Если не помните, рисуйте пелену забвения, выдумывать и врать не надо, рисуйте “симфоническое многообразие жизни!!!"
Из разговора П.Н. Филонова с А.И. Порет

А это из истории одной картины:
Татьяна Глебова, Алиса Порет: "ДОМ В РАЗРЕЗЕ"
Марина Полывяная
"Новый мир искусства" 2003, №2
Мифы и легенды города на Неве, предания и загадки, анекдоты и страшилки, случаи из жизни его обитателей хорошо известны, ими пестрят популярные издания. Однако прикоснуться к загадочной душе Северной столицы позволяет живое слово свидетелей, оставивших портрет города в стихах, мемуарах, полотнах живописи и листах графики… Дом на набережной Фонтанки, Московский (бывш. Международный) проспект, 16. Здесь двумя талантливыми ученицами Павла Николаевича Филонова, художниками Татьяной Глебовой и Алисой Порет, в 1931 году был создан “Дом в разрезе”. Это интересное и очень живое произведение обнаружила Нина Голенкевич, научный сотрудник Ярославского Художественного музея, в 1988 году при просмотре наследия Т.Н. Глебовой в Петергофе, в ее последней квартире. Нина Павловна познакомилась с Т.Н. Глебовой в 1980 году. Тогда же она узнала, что художница происходит из знаменитого дворянского рода Глебовых, чье родовое имение находилось в Мологском уезде Ярославской губернии.
“Среди папок с графическими работами, холстами на подрамниках, - рассказывает искусствовед Н.П. Голенкевич, - в завале вещей в кладовке мы нашли рулон с холстами. Наследницу, Л.Н. Глебову, пришлось уговаривать, чтобы она позволила его развернуть в тесном пространстве комнаты на полу. Как оказалось, в нем были полотна раннего периода творчества, а точнее, филоновского, в том числе “Групповой портрет” 1930-х гг., поступивший позднее в собрание Музея истории Санкт-Петербурга. Хорошо в наше время известный, с изображением П. Филонова, А. Порет, П. Кондратьева, И. Браудо, самой Т. Глебовой и других. Там же был найден холст, разрезанный на три части (при их соединении общий размер достигал 153х197 см.), без кромок, с многочисленными утратами по краям среза. Композиция логически не завершена. На обороте большого фрагмента - надпись: “Т. Глебова и А. Порет. ”Дом в разрезе”. 1931 г.” Именно это полотно вызвало у исследователя наибольший интерес, его и закупил Ярославский художественный музей. Нина Павловна вспоминает: “Рассматривая изображение, Людмила Николаевна ряд сюжетов смогла прокомментировать, в частности, обед в семье А.Порет. Она узнала себя в детском возрасте и служанку на заднем плане. Показала в правой нижней части холста Марию Вениаминовну Юдину. Свою сестру Татьяну, сидящую за мольбертом спиной к зрителю. В изображении домашнего концерта она обратила внимание на комод и диван. Эти вещи принадлежали их семье и находились в те годы в квартире родителей. Остальные сюжеты практически остались без комментариев. На вопросы, почему работа так варварски разрезана, куда пропали другие фрагменты холста, Людмила Николаевна ответа дать не смогла”.

Читать дальше... 

Произведение никогда не выставлялось. Возможно, видели его только друзья авторов, бывавшие в доме на Фонтанке. Работа ни у кого из них в записках и воспоминаниях не упоминается, за исключением дневника П.Н. Филонова… 22 октября 1932 года он записывает: “На юбилейную выставку /“Художники РСФСР за 15 лет”. 1932-1933./ будут приняты работы лишь тех художников, кто получит от музея /ГРМ/ приглашение принять в ней участие. Это приглашение из многих десятков моих товарищей - учеников получили только Миша /М.П.Цыбасов/ и Порет с Глебовой. … 22-го вечером я уговорил также Порет и Глебову дать их вещи, и мы отобрали 6 работ; одна вещь – “Разрез нашего дома”, - писанная ими обеими, представляет чуть не все квартиры их дома и характеристику их жильцов, живущих как в норах. По улице перед домом везут красный гроб”.
Фрагмент с “красным гробом” утрачен, но частичное изображение похоронной процессии сохранилось. Неоспоримое доказательство, что это то полотно, о котором пишет П.Н. Филонов. Подтверждений экспонирования произведения на выставке нет. “Разрез нашего дома” или “Дом в разрезе” ни в каталоге, ни в рецензиях не упоминается. В дневнике Филонова есть записи о “проволочных заграждениях”, о цензуре, которую проходили работы. Но было ли привезено это произведение для отбора? Только ли из-за сцены похорон полотно могли отстранить от участия в юбилейной выставке? Когда, кем и почему был разрезан “Дом в разрезе”?
Впервые произведение было включено в каталог выставки Т.Н. Глебовой в Русском музее, в 1995 году. Но, к сожалению, на экспозиции оно представлено не было. Восстановление требовало больших средств.
Спустя более семидесяти лет после его создания, можно говорить о втором рождении “Дома в разрезе”. В апреле 2003 г. оно впервые будет показано в Москве, в выставочном зале Государственного научно-исследовательского института реставрации, а в начале следующего года - в Ярославском Художественном музее.
Нет сомнений, что картина написана в соавторстве. На это указывает надпись на обороте и упоминание в дневнике Филонова. Пока сложно сказать, какие части композиции принадлежат Т. Глебовой, а какие А. Порет. Известно, что они часто писали “вдвоем на одном холсте”. А.И. Порет о совместной работе вспоминала: “У нас было безумное содружество, как играют в четыре руки”.
В “разрезе” дома открывается предельно активный сюжет, включающий несколько композиций. Три из них отражают жизнь улицы и двора: остался не поврежденным фрагмент с идущими по улице музыкантами и несколькими мужскими фигурами (читается как фрагмент похоронной процессии), по вертикали - сцена тушения пожара, а выше - парк с влюбленными, прохожими и концертом духового оркестра; семь других композиций занимают основную часть холста и представляют срез жизни этого дома. Но художницы показывают не случайный дом, а тот самый, на Фонтанке, где в 1920–1930-е годы они жили вместе, и где у них был своеобразный литературно-музыкальный и художественный салон. Алиса Порет вспоминала: “… Днем мы всегда писали маслом, потом обедали и гуляли, а по вечерам, если не было интересного концерта, принимали гостей. Народу у нас бывало много, подавали мы к столу только чай с очень вкусными бутербродами и сладким, а водки у нас не было никогда, и с этим все мирились. Д.И. Хармс и А.И. Введенский были нашими основными подругами”. Порет эти годы называла “эпохой Хармса” в своей жизни и признавалась: “Он открыл мне веселье, смех, игру, юмор – то, чего мне так долго не доставало. С Хармсом в наш дом пришли крупные специалисты – Введенский, Е. Шварц, Олейников, Зощенко, Маршак, Житков и другие”. Атмосферой игры, остроумных розыгрышей, мистификаций был пронизан этот 1931 “обериутов год”, год создания “Дома в разрезе”. Дух веселья и молодости ощущается в самом полотне. Примечательно, что тогда художницы, собираясь с друзьями-обериутами, любили играть в “разрезы”. Назывался какой-нибудь всем известный человек, которого надо было мысленно разрезать по талии, а на бумаге написать, чем он “набит”. “Резали” скучную тетю - единодушно “набивали ее крупой”, “резали” П.Н. Филонова – “у большинства: горящие угли, тлеющее полено, внутренность дерева, сожженного молнией”.
Тесные дружеские отношения связывали художниц и с известной пианисткой и педагогом Марией Вениаминовной Юдиной, оригинальным музыкантом и человеком, чей пытливый ум вторгался во все сферы культуры и чьи мнения, манеры, вкусы резко расходились с общепринятыми. Она тянулась к общению с людьми, наделенными тем же неоценимым даром “тайной свободы”, часто играла в доме на Фонтанке. Там был “чудесного тона “Блютнер”. Им восхищались и Софроницкий, и органист Браудо. Последний уверял, что у инструмента “настоящие ангельские крылья”. А Мария Вениаминовна, по ее собственным воспоминаниям, “уигрывала” здесь своих слушателей “до полусмерти”… Ей в картине “отведена” целая комната, где она изображена в разных ипостасях: за игрой на рояле, сидящей за столом, лежащей на кушетке и “летящей” к выходу. Везде в любимом ею, длинном черном платье. В комнате - два рояля, возможно, это живописное изображение подлинного случая, описанного А.Порет. Однажды М.В. Юдина играла концерт для двух роялей. Второй пианист, не выдержав ее страстной игры, встал и ушел с эстрады. А Мария Юдина блестяще закончила концерт за двоих под гром аплодисментов.
Походы в филармонию Глебовой и Порет с друзьями не обходились без художественных игр. “Когда первый раз появлялся дирижер, которого мы не знали в лицо, надо было очень незаметно, на небольшом листке бумаги нарисовать, как себе его представляешь, - вспоминала Алиса Порет, - Очень быстро, пока не появился. Пока он ждал полной тишины, мы обменивались рисунками и давились от смеха. А соседи на нас шикали". Знаменательно, что на картине выделяется стройная и строгая фигура дирижера, может быть появившаяся здесь после таких зарисовок на концертах. В нем угадываются черты их учителя - П.Н. Филонова, призывавшего рисовать “симфоническое многообразие жизни”. Он, действительно, был для них “дирижером”. В своих записках Т.Н. Глебова признавалась: “Я художник. Я музыкант. Два начала боролись во мне: музыкальная отвлеченность и художественная привлеченность к красоте зримой. Я нашла Филонова, и в его методе музыкальная незримая отвлеченность соединилась со зримой изобразительной стихией. Драма с музыкой разрешилась в художестве. Но любовь к музыке не прошла, а стала моей музой в изобразительном творчестве”. Татьяна Глебова была из музыкальной семьи, играла на скрипке. Отец, будучи талантливым ученым, делал скрипки и занимался живописью. Мать пела, играла на фортепиано. Возможно, в сцене с домашним концертом художница изобразила своего отца (бородатый скрипач), а в пианистке – мать.
Эта композиция самая сложная на полотне. Цветовые плоскости соединяют в единый образ разновременные и разнопространственные моменты. Сцены напластовываются одна на другую. Спящая дама с кошками, шарманщик, дирижер, музыканты, играющие на скрипках, кларнете, флейте, фортепиано, пляшущая цыганка… Но цыганка ли это? Присмотревшись, видим, что лицо мужское, читается парик и неженская фигура. В Ярославском музее хранятся “Воспоминания бабушки” - Варвары Николаевны Глебовой, записанные с ее слов двоюродным братом Т.Н. Глебовой, где ярко описывается случай с переодеванием юного адъютанта в цыганку во время маскарада в имении. Рассказы бабушки Татьяна могла слышать в детстве неоднократно, среди них и историю с “цыганкой”, поразившей всех своей “бешеной пляской”.
В сцене обеда А. Порет изобразила себя в окружении поклонников с любимой собакой Хокусаем, известной по мемуарам, фотографиям и ряду произведений Алисы Ивановны.
Художницы не просто дают “срез” дома, а будто бы вновь на этом огромном полотне играют в “разрезы”, представляя нам мир, одухотворенный искусством, которым они жили в это время. Им, как хозяйкам салона, поэты, конечно, посвящали стихи. В стихотворении 1931 года Хармс описывает подарок, преподнесенный “милой хозяйке” (Алисе Порет) – набор инструментов “способных расковырять любую мысль собеседника”. Сцены диалогов, разговоров отражены и на картине. Даже окна, идущие по всему периметру произведения, круглые, арочные, прямоугольные не случайны. Картина написана в “обериутов год”, а мотив “окна” тогда занимал в сочинениях Д.И. Хармса важное место, олицетворяя и женщину, и свободу, и открытие нового мира… В марте 1931 года в стихотворении “Окно” он пишет: “Я внезапно отворилось./ Я дыра в стене домов,/ Сквозь меня душа пролилась,/ Я форточка возвышенных умов”. Не могли не знать художницы об этой оконной страсти Хармса, наверняка знали и его строчки из стихотворения “Постоянство веселья и грязи”: “… И в окнах слышен крик веселый, и топот ног, и звон бутылок”…
“Комнаты “Дома” компонуются на плоскости по принципу коллажа, - комментирует искусствовед Н.П. Голенкевич, - они вписываются в цветовые плоскости, пересекаемые или скорее соединяемые лестничными пролетами. Ступеньки лестниц ассоциируются с разноцветной палитрой, то усиливающейся, то ослабевающей по своей цветовой насыщенности, напоминая композиции М. Матюшина или деревенские тканые половички”. Мотив лестницы обращает нас к строчкам посвящения - признания Николая Олейникова “Татьяне Николаевне Глебовой” (1931 г.): “Пусть протянется от Вас ко мне взаимоотношений лестница,/ Обсушите Вы меня, влюбленного и мокрого”. Лестница, действительно, соединяет разных людей, разные пространства и времена в единый образ.
Центр произведения занимает монументальная фигура кормилицы. Этот образ также имеет свою историю, описанную Порет: “Мы с Татьяной Глебовой были отправлены в деревню, куда укрылась тетка с налево новорожденным ребенком ее дочери. Нас поразила величина ног кормилицы по сравнению с дитятей”. Разбросанные по полу игрушки, заставляют увидеть масштабность фигуры и сконцентрировать внимание на нижней ее части, а именно, на изображении ног. За ширмой видна женская голова и схематично изображенный грудной ребенок. Эта нелепая кормилица словно оберегает мир детства и веселья, гротеска и остроумия, в котором проходила жизнь-игра “больших детей” дома на Фонтанке.
В “Доме” Глебовой и Порет нет случайных персонажей. Мы узнаем многих, но не видим самых близких друзей. “…Где вы исчезли, легкие, как тени, в широких шляпах, длинных пиджаках, с тетрадями своих стихотворений” (Н. Заболоцкий). Кто знает, может за “красным гробом” идут поэты “Объединения реального искусства”? В конце 1931 года “целая охапка” друзей дома на Фонтанке - Хармс, Введенский, Андроников, Сафонова, Ермолаева были арестованы. Это был их первый арест. А “разрезы” перестали быть игрой, коснулись реальных судеб. Под холодными ножницами времени стали исчезать целые страницы недавней истории, имена, портреты вождей и кумиров. Опасные строчки из дневника пришлось вырезать и мужественному Филонову.
Картина “Дом в разрезе” отразила все “симфоническое многообразие жизни”. Художницы создали удивительный портрет времени, шумного, сложного, противоречивого. Они оставили в этом доме и свои автопортреты, и портреты друзей. В последние годы жизни Алиса Порет любила развлекать гостей альбомами с рукописными текстами и рисунками, оставила свое жизнеописание. Будем надеяться, что все это прольет свет на загадки “Дома в разрезе”…