Юло Соостер в Литературном музее

[Тютчев]

Мультфильм «Школа изящных искусств. Пейзаж с можжевельником»:


http://mults.spb.ru/mults/?id=2445

[Тютчев]

«Искусство, несущее характер концептуальности или некую развернутую поэтическчю метафору,- и для него, и для меня оказалось чрезвычайно важным. Несмотря на богемность, Соостер был человеком дотошным и въедливым. Свое чисто эстонское стремление к систематизации знаний он изо всех сил навязывал мне. И оказался прав. Постепенно шаг за шагом мы входили в новые области культуры и не тратили время на "изобретение велосипеда". Он приехал в Москву где-то в 1955 году. Тогда же мы познакомились и до самой его смерти были неразлучны и многое сделали вместе. Несмотря на долгие годы, проведенные в лагере, в облике и поведении Юло не было ни малейшего намека на внутреннюю подавленность, надломленность, ущербность. Напротив - те годы стали для него превосходной школой жизни. В лагере он познакомился и подружился с прекрасными, образованнейшими людьми. ... Не надо забывать, что он сам был великолепно образован, главным образом в области западной культуры. Его учителями в художественном училище в Тарту, а потом и в таллиннском институте были художники "парижской школы". И вот с этим багажом - - необычных и разнообразных знаний, и с тем духом свободной коммуникации, абсолютно нам не свойственной, но которая царила в среде эстонской интеллигенции, Соостер появился в Москве.»

Ю.Соболев.- В сб.:"Другое искусство". Москва 1956-1976.

[Тютчев]

ХРУЩЕВ В МАНЕЖЕ

По приезде в Москву Юло все-таки начал искать выход к публике. Его мучает - тот ли путь он выбрал или заблуждается, а выход один - выставить работы на публику.

Первая выставка была, кажется, на Таганке. Выставлялись Белютин со своей студией и группа Юло Соостера - Ю. Соболев, В. Янкилевский и Эрнст Неизвестный, который тоже присоединился к ним. Выставка прошла очень удачно, и они решили, что будут продолжать и далее выставляться этим составом. Вскоре им предложили выставиться в гостинице "Юность". Все поехали туда, смонтировали экспозицию, и стали ожидать открытия, которое, по плану, должно было состояться в семь часов вечера. Вдруг приезжает кто-то из ЦК комсомола и предлагает перевести экспозицию в Манеж, где открывалась выставка, посвященная 30-летию МОСХа.

Было это в 1962 году.

В Манеже им отвели место на втором этаже, всю ночь они развешивали свои картины. Говорили, что, может быть, утром пожалует сам Хрущев. Часов в двенадцать ночи приехала министр культуры Фурцева со своей свитой, она ходила по залам. В первом зале второго этажа расположился Белютин со своими студийцами, во втором зале - Соболев, Соостер, Янкилевский, в третьем зале - скульптуры Неизвестного. Юло вернулся домой ночью, он долго не мог успокоиться, все рассказывал, как сильные мира сего приценивались к стоимости картин, как договаривались о покупке после закрытия выставки. Наступило утро. Юло, в черном костюме из фрачного сукна и в белой рубашке с бабочкой, в приподнятом настроении вернулся в Манеж. Он верил, что "хозяин" страны признает их искусство.

Я приехала на выставку часам к двенадцати и услышала о происшедшем скандале. Все было подстроено заранее, говорил потом Юло. Закончив на первом этаже разгром Никонова и Фалька, Хрущев спросил у председателя Союза художников Герасимова: "Ну, где эти абстракционисты?"

"У, сука, падла, синий весь, трясется как желе. Сволочь он, а я еще к нему уважительно относился!" - кипятился Юло. Хрущев был для Юло важной фигурой. Он развенчал Сталина, освободил арестованных, реабилитировал невиновных.

Читать дальше... 

Хрущев прошелся по залу, подошел к голубой картине Юло и спрашивает: "Это что?" "Лунный пейзаж", - отвечает Юло. "А ты, что, был там, мудак?" - стал дико орать Хрущев. А Юло отвечает: "Я так себе представляю". "Я тебя на Запад отправлю, формалист, нет, нет, я тебя вышлю, нет, я тебя в лагерь отправлю!" - продолжал неистовствовать Хрущев. А Юло отвечает: " Я там уже был". Тогда Хрущев сказал, что нет, не вышлет, а будет перевоспитывать. Юло очень нервничал, а волнуясь, он хуже говорил по-русски, вместо шипящих произносил букву "с". А в газетах потом писали, что художники бекали и мекали, когда говорили с Хрущевым, а на самом деле это Юло так говорил, но газетыпочему-то скрывали, что Юло не очень хорошо говорил по-русски. Восстановить, кто кого пригласил участвовать на выставке, сложновато, но я думаю, что комсомольцев пригласил Белютин с помощью Б. Жутовского, который тогда доучивался у него в студии. Наорав на Белютина и его компанию, изничтожив Соостера, Соболева и Янкилевского, обозвав всех педерастами, Хрущев собирался продолжать погром, как в зал ворвался Эрнст Неизвестный и потащил его в свой зал показывать скульптуры. "Где медь воруешь?" - спросил Хрущев. "На помойках собираю", - ответил ему Эрик. Он стойко держался, не боялся Хрущева, чувствовал свою правоту. Эрик воевал на фронте, был ранен, имел орден Красного знамени. Он был единственным среди них членом Союза художников. Это был боевой, сильный, могучий человек.

Раздраконив всех и наоравшись до посинения, вождь в сопровождении притихшей свиты, которая еще накануне ночью так восхищалась работами, уехал, распорядившись се картины конфисковать и вызвать всех на площадь Ногина, в ЦК партии.

Юло больше всех запомнил молодую красавицу поэтессу Беллу Ахмадулину, она единвенная не побоялась спросить: "Что же будет теперь с нашими мужьями, братьями, друзьями? Как же мы будем жить?" Заместитель министра культуры Кузнецов ответил, что работу будут все равно давать всем. На самом деле картины вернули через шесть месяцев, а работы не было никакой. Если бы мои родители нам бы не помогали и не подкармливали бы Тенно, я вообще не знаю, как выжили бы.

ПОСЛЕ СКАНДАЛА

Постепенно, потихоньку Юло опять стал получать заказы. Часто под псевдонимом -Смородин. Юра Соболев в это время уже работал в издательстве "Знание". Художники пожелали доказать Хрущеву, что они не какие-то проходимцы, а думающие, передовые художники. Они все вместе решили издать книгу-журнал "Наука и человечество". Книга была издана издательством "Знание". Не знаю, дошла ли она до Хрущева, но у нас по-прежнему не было работы. Юло бегал по издательствам. То ему удавалось достать книгу в издательстве географической литературы, то в издательстве "Малыш", где главным художником был В. Стацинский, который нежно относился к Юло. Стацинский очень поддержал Юло в это трудное время.

Вскоре после выставки в Манеже мы с Тенночкой уехали в Таллинн. Тенночка сразу попал в объятия бабушки, а меня ожидали художники, горя желанием выслушать рассказ о том, как Хрущев обругал Соостера. Юло был, как теперь говорят, человеком года. Я уезжала из дома ранним утром и приезжала поздно ночью. Я ходила по таллиннским мастерским и домам художников.

В первую очередь я навестила старых друзей - Вальдура и Ээтлу Охакас, Хенна и Эстер Рооде, Хельдура Вийреса. Потом настала очередь молодого поколения. Первый, конечно, Тынис Винт и его жена Маре. Винт - самый изысканный человек из всех мною виденных художников. Маре - обожаемая мной художница, умная и обаятельная. Они вели богемную жизнь - днем спали, а вечером их дом был открыт для художественной элиты. Вся квартира была черно-белой - тахта, пол, стол, картины в черных или белых рамах. Потом я поехала к Малле Лейс, они вместе с супругом Виллу показывали мне свои новые работы. Я рассказывала Юри Арраку о выставке. Видела Леонарда Лапина, Хейнца и Малль Валк. Все они почитали и любили Юло и были обеспокоены его судьбой. В этот приезд я познакомилась с чудным человеком Яаном Клышейко. Яан считал Юло лидером новых веяний и настоящим философом. Сам Яан - фотограф, у него удивительный фотоархив, и я надеюсь, что когда-нибудь он все приведет в порядок и опубликует его.

После Манежа Юло умалчивал, скрывал от нас свое участие в выставках за рубежом. Он старался не тревожить своих близких, но мы все равно обо всем узнавали - то друзья проговорятся, то зададут неожиданный вопрос, как там выставка за границей? Сам Юло тоже мог забыть на своем столе журнал или каталог со статьей или рецензией. В те времена он выставлялся в Польше, Чехословакии, Италии, Испании. Писали о нем в европейских и американских газетах.

КАФЕ "АРТИСТИЧЕСКОЕ" И ПОДВАЛ НА КРАСИНА

Тем временем сбылась мечта Юло. Юло и Юра Соболев облюбовали кафе "Артистическое". Им удалось убедить весь персонал, что для кафе главное не план, а важна атмосфера, желание посещать именно это место. Официантки стали относиться к приходящим в кафе художникам, артистам, поэтам доброжелательно, как к своим знакомым. В Москве образовался крохотный островок, напоминающий маленькие уютные кафе Парижа, Вены, Таллинна, Тарту. Там стало возможным просидеть весь день с чашкой кофе. Юло радовался возможности заходить туда, встречаться со знакомыми, назначать деловые свидания. Там можно было поговорить с завсегдатаем кафе, театральным критиком Сашей Асарканом, который всегда сидел в углу и что-то писал или читал. Там можно было пофилософствовать с Есениным-Вольпиным на политические или поэтические темы. А наша квартира в это же время стала приютом для многих людей. Ирочка Уварова пишет: "В ту пору все мы долго и подолгу общались, но нигде не набивалось более людей, чем в подвале на улице Красина". По вторникам вечером вход в нашу квартиру был совершенно свободным. Чаще всех наши вторники посещали Ю. Соболев, Р. Минна, Е. Нутович, В. Янкилевский, Л. Токмаков с женой Ириной, В. Пивоваров, И. Уварова, И. Кабаков, Э. Булатов, В. Ворошилов, братья Алимовы. Всем нравились наши собрания и наши скромные чаепития. Как-то на одной из выставок мы с Юло обратили внимание на небольшую картину с локально яркими цветами, которые как-то странно уживались на этом небольшом холсте. Познакомились с автором. Это был Олег Целков, в то время он только что оформил самый модный московский спектакль - "Дамоклов меч" в Театре Сатиры. Очень скромный, непритязательный в еде и в одежде, он посещал наши вторники вместе со своей женой Татьяной, иногда приносили пол-литра. На такую ораву водки было маловато, и тогда складывались и бежали за бутылкой на Маяковскую площадь, к таксистам у ресторана "Пекин".

Вскоре у нас появился еще один замечательный человек, Аркадий Акимович Штейнберг, выпускник ВХУТЕМАСа. Аркадий Акимович освободился из лагеря и обосновался поначалу в Тарусе. Переехав в Москву, он вел курсы переводчиков в Центральном Доме литераторов. Он сопровождал скромнейшую милую жену молодого художника и поэта Михаила Гробмана. Ирочка в то время училась в педагогическом институте имени Ленина на факультете русского языка. Миша редко сопровождал свою жену Ирочку Врубель-Голубкину. Иногда наши близкие перешептывались о бесплодных ухаживаниях Штейнберга, а кто-то ехидно улыбался. Ирочка Врубель-Голубкина была чиста как ангел, а Гробман уверен в своей жене. Иру и Аркадия Акимовича связывали литературные интересы. Они сидели всегда рядышком, и он, изысканный кавалер, то подливал ей чай, то подкладывал кусок торта, и оба без устали дымили сигаретами. Я тоже очень полюбила Аркадия Акимовича. Он был как бы с другой планеты, с хорошим образованием, с манерами. Ему предсказывали блестящее будущее, но арест оборвал все эти надежды. Иногда он много и интересно рассказывал, и было непонятно, это быль или выдумка. Симпатии к нашему дому и к нашим сборищам нашли, наверное, особое место в его сердце. И не только ко мне как к хозяйке, но и к картинам Юло.


Они вместе сделали книгу, то есть Юло иллюстрировал его стихотворения, и мы как-то раз были приглашены к нему в гости. Встретила нас жена Валентина Георгиевна. В молодости она была, вероятно, ослепительной красоты, но два ареста Аркадия, двое мальчишек, которых она растила одна, тяжелая жизнь оставили свой отпечаток, к тому же она очень много курила, но все же сохранила следы былой красоты. Сыновья выросли и тоже стали художниками. Бориса Штейнберга я совсем не знала, а с Эдиком Штейнбергом меня связывала, как говорят, закадычная любовь. С первого же посещения мне понравился этот блатной малый с цыганскими глазами любителя кутежей и женщин. Мы с Юло долго рассматривали его работы, и долго Эдик рассуждал с Юло на высокие темы. Ходил он в меховом белом военном тулупе, всегда нараспашку, в сопровождении высотных дам, очень красивых, глазастых, заносчивых, которые взирали на все с презрительной миной на лице. Наравне с Аркадием Эдик стал завсегдатаем наших творческих встреч.

Как-то приходит Эдик тихий-тихий, на шее крест, а рядом с ним малюсенькая пигалица. Тонюсенькая такая, но видно, что умна и хитра. Звали ее Галочка Маневич. По тогдашней моде она окрестила этого неверующего хулигана. Потом они поженились и стали жить в квартире, обставленной мебелью из красного дерева, а стену завесили иконами. Эдик стал послушен, разумен, но стоило его Галочке отвернуться, как тут же вдрызг напивался, потом просил прощения, снова начинал работать, писал картины.

Каждый вторник приходил мой любимый художник Александр Васильевич Харитонов. Саша всегда сидел в углу, стараясь быть несметным, и рисовал, рисовал, а потом дарил мне рисунки. Один из них, мальчик с цветком, я, уезжая в Израиль, отдала в тартуский музей. Саша Харитонов был совершенно русский человек, русский художник, он был какой-то, как мне казалось, нестеровский. Был добрый, застенчивый, всегда улыбался. Как-то раз он пришел с девушкой, не то китаянкой, не то филиппинкой, и объявил ее своей женой. Позже она мне плакалась, что Саша-то очень симпатичный, но, как напьется, выгоняет ее на улицу и всю ночь в дом не впускает. Саша, когда я его корила, ворчал, отнекивался и отворачивался.

Приходили молодые художники, которых Юло очень уважал: Б. Белов, Клячко, В. Дувидов, Юра Красный, Пожарский, Борис и Сергей Алимовы. Каждый вторник к нам наведывался Женя Нутович, фотограф из Третьяковки. Он смотрел влюбленными глазами на Юло, на его работы. Женя был страстным коллекционером, и все хотел получить как можно больше работ.

Приходил Женя Бачурин. Он был очень ранимым, всегда обижен, сердился, что его считают больше певцом, чем художником. Теперь Женечка стал всем известным бардом. Есть у него песня, посвященная памяти Юло. Большим украшением наших вечеров были Саша Великанов и Коля Эпов. Театральные художники, два красавца, покорители женских сердец. Они сразу привлекали внимание всей женской половины собравшихся. В ту пору мне удалось с большими трудностями приобрести радиолу "Латвия" и пластинки "Битлз". Господи, как нас тогда преследовали за эту замечательную музыку, за длинные лохмы, как у битлов, за узкие брюки и пиджаки. Юло тоже отрастил себе прическу под битлов.

Поздно вечером, после закрытия кафе "Артистическое" появлялся театральный критик Саша Асаркан. Саша был человеком не без странностей. В комнате, в которой он жил, не было, буквально, ничего, одни стопки газет, а посередине, между ними - дорожка, которая вела к его скромному ложу. Зимой и летом он ходил в одной и той же ковбойке, зимой ее дополняла береточка, а в зубах неизменно торчала сигарета. В один из вторников он появился у нас выбритый, вымытый, в теплой куртке, закутан в мохеровый шарф, а на голове ушанка. Глаза у него сияют и сам он загадочно улыбается. И тут входит Она, которая оказалась моей салонной подругой Ирочкой Уваровой, и тоже вся светится.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

[Тютчев]

ОПЯТЬ КНИГИ...

Незадолго до нового, 1963 года Юло познакомился с физиком-теоретиком Виктором Николаевичем Тростниковым. Издательство 'Знание" запустило в производство книгу "Физика - близкое и далекое". Художественным редактором назначили Юру Соболева, составителем книги был Тростников, а рисунки поручили делать Юло. Юло впервые взялся за научные иллюстрации и был очарован. Он говорил, что если бы родился заново, то не стал бы никаким там художником, а был бы физиком. Это был двухтомник, посвященный рассмотрению фундаментальных проблем, возникших на стыке наук. Книгу перевели на японский язык, но за переиздание Юло, к сожалению, ничего не получил. Позже Юло работал с Тростниковым над книгой Алгебра гармонии". Часто бывая у нас, Виктор полюбил Тенночку. Он все говорил Юло, что вот какой у вас умный, красивый и талантливый сын. Когда, говорил он, вы с Лидой умрете, я его обязательно усыновлю. Юло ужасно злился, а я старалась все превратить в шутку.

Читать дальше... 

За книгой о физике издательство предложило иллюстрировать научно-фантастический рассказ "Падение сверхновой". В том же году Юло иллюстрировал для издательства "Искусство" книгу по истории граммофона. Юло записался во всевозможные библиотеки, вплоть до районной. Он рылся в подшивках старых журналов, которые наш сосед хранил в темной комнате, стал покупать книги. Юло задыхался от иллюстрирования, но не от самой работы, а от необходимости встречаться и разговаривать с партийным руководством издательств, которые лучше его знали, как нужно оформлять книги. Переделки мучили его, и вечерами он жаловался и грустил.

В один из таких вечеров, когда наши гости разошлись рано, а Юло был страшно подавлен, нагрянули к нам художники Елисеев и Скобелев, приведя с собой костяк "Современника". Эта компания предложила Юло оформить спектакль В.Аксенова "Все на продажу". Пришли они совершенно пьяные, обсуждая свою сумасшедшую идею, что для спектакля им надо три художника и чтобы каждый из художников оформил бы по одному акту пьесы. Первое действие - Скобелев, второе - Елисеев, а третье - Юло, и общее художественное руководство тоже его. Олег Ефремов вставал, падал, опять вставал и со слезами на глазах говорил Юло: "Ну, объясни, что это в твоей картине, а? Ну, объясни, как все это понимать?". Олег Табаков и его малюсенькая жена Л. Крылова тоже упрашивали Юло рассказать о своих находках в искусстве. Конечно, ничего из этой затеи не вышло. Оформил спектакль главный художник театра Петр Кириллов.

Еду я как-то на работу. На остановке на Садовой жду троллейбуса. Подходит изящный, стройный, хорошо одетый человек, кланяется мне и говорит: "Здравствуйте, как ваше здоровье, как Юло?" - а я в ответ: "Простите, я вас не помню". "Я Борис Алимов, мы с братом Сережей бывали у вас на вторниках. Я - главный художник журнала "Знание - Сила". Теперь вспомнили?"

Действительно, не упомнить всех, кто к нам заходил.

Помню художника Леню Ламма. Ламм, Соболев и Юло на троих нанимали одну натурщицу и писали ее, а может, и любились, кто знает? Ламм всегда на эту тему отмалчивался, Соболев отнекивался, а Юло утверждал, что это необходимо для творчества.

К вечеру компания разрасталась, все шумели и спорили, о фильмах, картинах, спектаклях. И вдруг - тишина. Появлялся Михаил Гробман, Миша в ту пору был как статуя - микельанджеловский Давид. Он был одухотворен своими личными переживаниями, всем тем, что большинство художников нашего времени не видели и не понимали. Все смолкали, когда приходил Миша, и начиналась главная тема - еврейский вопрос. Миша рассказывал нам о Земле Обетованной, о Шестидневной войне, и мы все вместе радовались победе Израиля. Юло радовался вместе с нами и обсуждал потом это с моим отцом. Миша тогда утверждал, что мировым центром искусства должен стать Иерусалим.

СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ

В эти же времена наш друг Илюша Кабаков купил свою первую квартиру и пригласил нас на новоселье. Квартира находилась за Курским вокзалом, в новом доме, двухкомнатная, пока почти совсем без мебели, но с холодильником. У Илюши уже была маленькая дочь, а жену, как ни странно, звали Ирочкой. Она была одним из главных специалистов по польскому кино. Она была не очень красива, но, как только она начинала говорить, все забывали об этом и слушали, раскрыв рот. Ирочка в тот вечер ругала Илью, не то за то, что гостей привел, не предупредив, или за то, что стульев не хватало. А я все завидовала, что у них такая большая, светлая квартира, да еще и с паркетом, вот бы нам тоже такую... Юло отнекивался, говорил, что нам так и так дадут, ведь всех из подвалов выселяют, да и денег все равно нет. У Ильи - да, ему везет, его все время переиздают, у него есть деньги. Юло меня не переубедил, и я совершенно не понимала, почему нам надо продолжать жить в подвале. Так, рассуждая, мы подошли к нашему дому на Красина и увидели великолепную громадную машину американского посольства и посыльного, который вручил нам приглашение на прием. Праздновался день какой-то дружбы советско-американских художников. Наша дворовая публика долго стояла в оцепенении, пока этот лимузин не скрылся из глаз.

Я боялась идти, но любопытство взяло верх. Надев новый красный костюм, нацепив длиннющие серьги с жемчужинами и забравшись в высоченные английские туфли, которые были велики мне на два размера, отправились на прием. Идти было тяжело, и Юло сердился: "Ну, зачем ты их купила, ну, зачем?" А мне других уже не досталось, и так хотелось походить в таких модных черных лодочках. На приеме было много художников. Брусиловский со своей малюсенькой женой, переводчицей. Толя ее очень богато одевал, на ней всегда были бархатные черные платья с громадными кружевными воротниками, из которых ее было еле-еле видно. Сам Толя, выглаженный, причесанный, с улыбкой общался то с одним американцем, то с другим. Были Жутовский, Булатов, Васильев. Важно восседал режиссер Герасимов со своей женой актрисой Тамарой Макаровой. Юло все время носил нам бокалы с питьем и малюсенькие сандвичи. Многие из наших знакомых ходили, пошатываясь, от обилия еды и питья на халяву. Жена посла, красивая женщина, которая немного художничала и покровительствовала нашей богеме, показывала свои работы, развешанные по стенам дома. Вскоре все это приелось, показалось скучным, и мы ушли.


Гуляя по Арбату, мы дошли до Театра киноактера, где был хороший ресторан и много интересной киношной публики вперемешку со всякой шушерой. Там мы решили поужинать. Мы долго изучали меню и, наконец, остановились на рагу из баранины и пожарских котлетах. Я с Ириной и Илюшей Кабаковым пили нечто из ананаса, белого вина и шампанского, а Юло, как всегда, водку с пивом. Славно погуляли. Там за разговором мы выяснили, что, оказывается, его матушка была хорошо знакома с семьей моего дяди, и что, приди Илюша на семидесятилетний юбилей моего дяди, мы смогли бы все вместе перезнакомиться намного раньше, сразу после нашего приезда в Москву. "Жаль, жаль, - говорили Юло и Кабаков, - сколько драгоценного времени пропало". Потом мы стали обсуждать, как мы пойдем в Дом журналиста, где будут отмечать тридцатилетие журнала "Знание - Сила".

Организацию художественного оформления этого праздника поручили Борису Алимову, Сергею Алимову, Борису Лаврову и Михаилу Гробману. При входе они соорудили куклу, но начальство сочло ее неприличной и велело снять. Были развешаны плакаты, было красиво и весело, сновали знакомые милые лица Олега Целкова и Тани, Нусберга, А. Великанова, Кабакова, Ромадина, Бисти, Эпова, многих журналистов и редакторов, работавших в этом журнале. Потом нам показали американский фильм режиссера Крамера. Это была антивоенная картина " На последнем берегу". Фильм потряс меня, я долгое время ходила под впечатлением от этого фильма. Потом был ужин, на котором Борис Алимов дал по морде Леониду Финкельштейну за то, что тот предвзято относится к своим сослуживцам, всех подозревает в нелояльности и не выпускает в командировки за границу. Алимов таки оказался прав. Финкельштейн сам не вернулся из своей первой заграничной поездки в Англию.

ОПЯТЬ НЕИЗВЕСТНЫЙ

Вскоре у Юло был день рождения, мы ждали гостей. На столе в вазе стоял букет хризантем. Юло, радостно предвкушая вкусный ужин и веселый вечер, ходил вокруг стола, потирая руки, и расставлял фужеры и рюмки. Заскочил на минуту Эрнст Неизвестный, постоял у моего разбитого пианино, поздравил Юло и убежал. "Что случилось, - спросила я Юло, - почему так быстро ушел Эрнст?" Оказывается, он поселил у себя в мастерской рыжую Жанну, артистку из театра Станиславского, а его жена Дина, узнав об этом, забрала дочь и ушла из дома. Поговорив немного на эту тему, мы весь вечер пили, танцевали, пели песни, а потом вместе с подругами устроили настоящий концерт. Все веселились до самого утра. Утром я уезжала с театром на гастроли. Посадив меня в поезд и помахав мне рукой, Юло исчез, а поезд покатил, уж не помню, в какой город. Я оказалась в одном купе со своей подругой Ларисой Рейслер и актером Яном Краснянским. Четвертым был незадолго до этого переехавший из Таллинна Николай Алексеев. На столике уже стояли жареная курица, соленые огурчики, редиска, ну, и, конечно, водочка. Коля сидел грустный-прегрустный, и я, чтобы развеселить компанию, начала рассказывать последние байки, ну, и историю с Эрнстом Неизвестным. "О, - закричал Коля, - так ведь это моя жена Жанна!" "Ну, тогда не волнуйся, это долго не продержится", - говорю я ему. Но Коля и сам быстро утешился.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

[Тютчев]

ДРУЗЬЯ ПРИЕЗЖАЮТ В МОСКВУ

Я вернулась с гастролей и была обрадована, что на свой медовый месяц к нам приехали друзья Юло из Тарту, Лембит Саартс с молодой женой. Мы проводили время "исключительно". Юло все время что-то напевал, он выделил мне на прием гостей много денег, и мы шатались по Москве, ходили по выставкам. Вечерами разговаривали. Юло говорил, что уже не так любит своего бывшего кумира Пикассо, что уже пережил этот период, а вот любовь к Пьеро делла Франческа так и осталась у него с молодых лет. Юло, смеясь, закуривал сигарету и говорил: "О, не обижайтесь на меня, сударыни, но я очень хотел бы жить, как этот аристократ Тулуз-Лотрек, который порвал с обществом и проводил все свои дни в борделе. Как жаль, что я не могу жить так же, как он, а как бы хотел".

Потом приехал друг и подельник Хельдур Вийрес. Они с Юло тоже бегали по музеям и мастерским. Юло знакомил Хельдура с жизнью московских художников, обучал его книжному макетированию, а я с Хельдуром ходила на концерты в консерваторию. Хельдур был тонкий ценитель музыки.

Читать дальше... 

В свои редкие выходные дни Юло любил выходить в наш сад, рядом с домом, почему-то прозванный "Софейкой". Там у нас была отгорожена своя территория. Посреди садика на постаменте стоял большой бюст Ленина. Юло садился под ним и начинал рисовать детей нашего двора. Они гурьбой бежали к нему и занимали вместе со своими родителями живую очередь. Всем хотелось получить портрет на память.

Основное время Юло проводил в мастерской. Юло и Илья Кабаков вместе делили свои темные, сырые студии, делили и свои скудные обеды. Илья Кабаков очень сблизился с Юло, он был его ближайшим другом до последнего часа. Кабаков написал очень серьезную книгу о творчестве Соостера.

Юло любил варить невообразимые обеды и все похвалялся своими рецептами. Кабаков вспоминает о такой еде: "Сначала клались на горячую сковородку котлеты по восемь копеек, немного поджаривались, потом Юло доливал горячую воду, и кора все закипало, клал кусочками плавленый сыр, лук, специи и все, что было в нашей мастерской, потом все это уплеталось с невероятным удовольствием нами и нашими случайными гостями".

НЕ ЧЛЕН СОЮЗА

Большие события разворачивались в нашей жизни. Илья Кабаков, друг и соратник, построил себе мастерскую и стал помогать Юло добиваться такого же разрешения на строительство. Все чердаки в доме на Кировской принадлежали Союзу художников, а Юло так и не был принят в члены союза. Сначала решили, что надо все-таки попробовать вступить в союз. Юло нервничал, беспокоился, он знал, что его живописные работы никто из начальства и смотреть-то не хотел, никто не хотел их понять. После долгих дебатов и уговоров Юло все-таки согласился подать работы на комиссию. Первый тур - удача! Второй тур - прошел!! А вот третий... Приходит домой и рассказывает: "Я расставил свои картины, а они смотрят, потом - долгое молчание, начинают прохаживаться, а потом разразилась жуткая ругань, кричат - "Убирайся!". Я собираю свои картинки, связываю их в коридоре, вдруг слышу, опять меня зовут. Опять разложил картины, опять молчат, долго смотрели. Дальше этого дело и не пошло".

Когда Юло умер, Союз графиков, председателем которого был Васин, постановил выписать семье 200 рублей. Тогда это были большие деньги. Кабаков был счастлив сообщить мне, что есть такое решение и что можно поехать и получить деньги. Потом вдруг что-то с этим делом замялось, через несколько дней приходит Васин и говорит: "Представляешь, мне даже в голову не пришло, что Юло не член Союза графиков. Мы, к сожалению, ничего в этой ситуации сделать не можем, в помощи вам отказано". "Такой художник, а не член союза!" - горевал он.

Да, художник Юло Соостер не был членом союза. В журнале "Литературное обозрение" за 1992 год было написано: "Юло Соостер - незаурядное явление в развитии нашей графики 60-х годов". Сколько сил и здоровья было потеряно из-за этого идиотского членства.

В последнее время Юло возненавидел книги. Он очень страдал, что приобретает большую известность как график, а не как живописец, хотя именно живопись составляла сутьтворчества. Каждая книга, которую он иллюстрировал, никогда не выходила спокойно. Всегда придирались к его рисункам, всегда заставляли переделывать в угоду бытующему вкусу. А сам он верил, что есть жизнь на Марсе, что существует загробный мир. Он все хотел испытать на себе, все попробовать. Главное, он хотел прочувствовать, что испытают люди, когда приближается смерть. Хотел узнать, что такое рай и ад, хотел испытать мучения чистилища. Он не раз говорил мне, что хочет узнать, что ощущает убиваемый. Как-то он натянул себе на шею веревку и стал затягивать, дождавшись чувства тошноты. После тошноты наступило сладчайшее ощущение вознесения к небесам, и тогда он отпустил веревку.

Он не раз стоял под проливным дождем, слушая, как гремит гром и сверкают молнии, он лежал в снегу до замерзания, он привязывал себя ночью к дереву, так ему хотелось увидеть луну и звезды сквозь сон. Господи, что только не приходило в голову этому сумасшедшему художнику. Принимал морфий, курил гашиш. И все это для того, чтобы научиться передавать человеческие чувства в рисунках и картинах. Он хотел любить всех женщин на свете: тонких и толстых, красивых и страшных, блондинок и брюнеток, рыжих и каштановых. Он хотел объять необъятное. Бегал в клетке, как зверь, досадуя до звериного рыка, что его не понимают. Топал в ярости ногами, а злость топил в вине. Но, проспав ночь, вставал, улыбался и усердно принимался за работу. Я не помню, чтобы он когда-нибудь говорил о грехе и покаянии. Я не помню, чтобы он вникал в тайны религии. Юло был неверующим. Он был очень просвещен, хорошо знал Библию. Он любил рассуждать о происхождении мира. Он знал обряды мусульман, католиков, лютеран и баптистов. С моим отцом они беседовали об обрядах иудаизма. Ему все было интересно, до всего было дело.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

[Vladimir]

Тютчев, нет слов. Отличная комплексная подборка материала. Супер. Спасибо.
В.

[Тютчев]

Сообщение от Vladimir

Тютчев, нет слов. Отличная комплексная подборка материала. Супер. Спасибо.
В.

Пожалуйста, Vladimir, но заслуга моя невелика. Это Вам спасибо за статью! Да и Соостер, сам по себе очень хороший художник! Замечательный художник с интересной, яркой судьбой! Хоть кино снимай! Делать о нём тему, одно удовольствие...

[Тютчев]

СВОЕ АТЕЛЬЕ

Илюше Кабакову все-таки удалось добиться разрешения на строительство мастерской для Соостера, и Юло помчался в Эстонию добывать деньги. Почти все расходы оплатили отец и его вторая жена Линда, которая была председателем колхоза на Хийумаа. Недостающие деньги он занял у сестры Меэди, у своих кузенов и кузин. Тогда же он встретил свою бывшую невесту Эйлин. Красавица не захотела его ждать и вышла замуж за другого. Юло говорил, что если бы Эйлин была свободна, то он обязан был бы жениться на ней, несмотря на любовь ко мне, но, по счастью, этого не произошло. Юло был разочарован встречей с ней. Эйлин растолстела, была печальна, не очень счастлива в замужестве. На фотографии мы с ней в чем-то похожи, в жизни я никогда ее не встречала.

Закончив свои дела в Эстонии, Юло поспешил в Москву. Дом на Кировской был громадный, многоквартирный, густозаселенный, с роскошными чугунными воротами. Когда-то некое акционерное общество построило этот дом, назывался он "Россия - дом-мечта" и находился он рядом со знаменитым ВХУТЕМАСОМ. Жильцы очень были недовольны строительством на чердаке мастерских для художников. Мастерскую для Юло проектировал архитектор Давид Коган. Дом этот считался счастливым, но для Юло он стал роковым.

Наконец Юло дождался окончания строительства и собрался переезжать в мастерскую. Я переживала, что мы с Тенночкой останемся в сыром подвале. Когда в Москве многие наши друзья стали получать квартиры, Юло забоялся новоселий, потому что я всякий раз волновалась, переживала, завидовала чистому, красивому жилью. Юло знал, что после очередного новоселья пойдут разговоры о лампах, о мебели, а ведь самому Юло все это было не нужно. "Вот, гляди, ящик из-под водки. Я храню там свою библиотеку. Переезд - взял ящик и езжай спокойненько. Как удобно!" - говорил мне Юло. Лишь бы были у него краски и кисти, лишь бы картины писались, это единственное, что было ему действительно нужно.

ВРАГ ГЛАЗУНОВА

Читать дальше... 

Как-то раз пришли к нам мои подруги Леночка и Лиля. У Лили был тогда роман с главным редактором журнала "Техника молодежи" Василием Захарченко. Захарченко должен был находиться в тот вечер в студии у Ильи Глазунова, и Лиля стала просить, чтобы мы, то есть Юло, Леночка и я сопроводили бы ее туда, потому что одной и незваной появляться в мастерской Глазунова было ей неудобно. Юло наотрез отказался, и поехали мы втроем. Мастерская у Глазунова оказалась большой и уютной. Сидел там маэстро в окружении каких-то отвратительных комсомольских начальников. Они рассуждали о соцреализме, о молодежных выставках, судачили о художниках. Захарченко там не оказалось, видно, почуяв подвох, он позвонил и, сославшись на занятость, отказался. Мы все ждали показа работ. Работы носила его жена Нина Бенуа. Меня это раздражало, да и весь показ как-то скомкался. Мы собрались домой, вышли прощаться к лифту. Глазунов спросил у меня: "А вы кто?" "Лидия Соостер", - ответила я. Он очень рассердился и проворчал, что если бы знал, то ни за что не стал бы показывать работы жене своего идейного врага.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ВЕЧЕР

Леонард Данильцев, тайный поэт и литературовед, всю жизнь проработал художником-оформителем в Ленинской библиотеке. С Юло их связывала любовь к искусству, к стихам. Он женился на камерной певице Лидии Давыдовой из ансамбля Андрея Волконского "Мадригал". Их концерты были событиями музыкальной жизни тех лет. Мы старались их не пропускать. А в перерыве увидишь Кабаковых, Хржановских, Шнитке, Баташова, Соболева... Юло очень любил музыку, этому научили его родители, которые пели и играли на разных инструментах. Но особую любовь Юло испытывал к "Битлз". Он собрал небольшую фонотеку, а когда работал, часто напевал. Он редко посещал консерваторию, говоря, что любит слушать музыку не в зале, а в фойе, и меня все старался убедить, что Баха, Вебера, Бетховена лучше слушать дома. Я с Юло не соглашалась и любила по-прежнему ходить в консерваторию.

Хоть как-то подготовив мастерскую, мы решили устроить прощальный вечер. Все, кто примыкал к журналу "Знание-Сила", и те, кто посещал кафе "Артистическое", составляли примерно один и тот же круг художников. Неизвестный, Соболев, Кабаков, Жутовский, Янкилевский. Душой этого круга был Юло Соостер. Всех их объединяла мечта вырваться на мировую арену. На вечер пришли все. Юло сидел, как всегда, спокойный, обложенный бумагами, дымил свою неизменную трубку или курил болгарские сигареты "Солнце" или "Шипку". Юло говорил не часто, но, если уж надо было о чем-нибудь рассказать или объяснить, то все обращались в слух. А он продолжал, обжигая пальцы, потягивать сигарету, рисуя при этом рыб, кубы и овалы.

После небольшого ужина с выпивкой Юло и Миша Гробман решили насобирать в складчину еще на пару бутылок. Не очень долго они бродили, наверное, дошли до "пекинских" таксистов. Вернулись они в приподнятом настроении, раскрасневшиеся от мороза, у каждого в руках по бутылке. Поставили свою добычу на стол. Отлично, польская! "У, блеск, блеск, блеск!" - приговаривал Юло. Быстренько разлили, произнесли тост за искусство, за братьев-художников, пригубили и... "Что это?" - кричит Гробман, рычит Юло. Жуткий ор всей компании. Ну, надо же, вода, подделка! Хоть и фабричная пробка. Компания выматерилась, и с еще большим жаром продолжили ругать власть, правых художников и МОСХ. Тогда подобный эпизод был в диковину, не то что сейчас, к сожалению.

После переезда в мастерскую Юло стал реже появляться дома, и мы начали с ним ссориться. Юло приходил домой, мылся, переодевался, вкусно ел, как умел Юло, шутил, рисовал, играл в паровозики с Тенно. Тогда ему было хорошо.

В один из приходов Юло появился у нас наш лагерный друг Роман Сеф, который попытался уладить наши взаимоотношения. "Сколько тебе нужно денег на месяц?" - спросил меня Роман. "Ну, наверное, тысячу", - отвечаю я. "Ладно, - говорит Роман, - Юло обещает, что эти деньги ты будешь иметь. Но за это Юло будет приходить домой только в среду, субботу и на половину воскресенья. А остальное время работать". Я согласилась, но теперь я думаю, что поступила неправильно. Нужно было разводиться. Я должна была быть свободной.

Я была молода и привлекательна, многие еще поухаживали, поохотились бы за мной. Я же считала, что жена художника должна помогать ему, нужно нести свой крест. На самом деле, надо было бросить все к черту, к черту. А я боялась больше жизни потерять Юло, думала, что не переживу этого. Я вспоминаю свое одиночество, минуты отчаяния, злости, ревности. Я вспоминаю, как страдала, что за моей спиной тянется длинная цепь его измен и что всем друзьям это известно. Но как я ни горевала, ничем помочь себе не умела. Театры и концерты не спасали, а иметь любовника я не мыслила. Теперь я думаю, вот дуреха была, балда эдакая, скольких красавцев пропустила, сколькими пренебрегла. Глупая была! Боялась оставить Тенночку без отца.

Мы переехали и повеселели, расставили мебель. Картин у меня не было, и Юло обещал написать мне что-нибудь специально для


дома. Кухню заказали у моих любимых театральных столяров. Мой брат Давид начертил чертежи стола, полок и табуреток, а я сама все выкрасила в красно-черно-белый цвет. Магазинов у нас в Алешкино, конечно, не было, школу не построили, тротуаров не проложили, а вокруг глина, и я утопала, еле вытаскивая туфли из этой грязи. Нам с Тенно приходилось вставать в шесть утра, ехать в старую школу, а потом ему нужно было ждать меня в нашем старом доме до моего прихода из театра. Продукты приходилось таскать из центра или с Тишинского рынка - картофель, мясо, крупы, сахар, да еще с этим грузом от метро ехать полчаса автобусом, стоя на ногах, держа кошелку. Я ненавидела эту свою новую квартиру. Приеду с этой невероятной тяжестью, а в субботу понаедут гости, все съедят, и снова таскать, возить. Вдруг, о, счастливое мгновение, мы повстречали Олега Целкова, они купили недалеко от нас квартиру. Олег все хвастался: "Ой, какая красотища! Один-единственный дом среди полей и лесов". Ему очень нравилось это уединение, но понемногу все застроилось, и он оказался в кольце домов. Великолепие исчезло, но квартира была хорошая, двухкомнатная, одна комната - его аккуратненькая мастерская.

В нашем Алешкино мы ходили кататься на лыжах. Склоны были такой крутизны, что можно было кататься даже на горных лыжах. Олег Целков, Юло, Тенно, Виктор Тростников и я не раз выходили в лес. Виктор учил Тенно спускаться, я учиться не хотела, но доезжала до самого низа, а Юло и Олег спокойно скатывались вниз. Как-то раз Юло обратил наше внимание на это безмолвное голубое пространство. Все вокруг было пронизано сверкающим светом, и на этом фоне высились небоскребы. Все виденное походило на марсианский пейзаж. Юло был заворожен этим волшебным видом, сверкающими звездами, искрящимся снегом. "Вот, - сказал Юло, - и придумывать ничего не надо, только пиши картины."

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

[Тютчев]

"СТЕКЛЯННАЯ ГАРМОНИКА"

В феврале 1968 года в журнале "Детская литература" вышел целый разворот о Юло, с его фотографией. Статью написал Виктор Пивоваров. Он вспоминал, как впервые попал в мастерскую Юло и удивился фантастическому беспорядку, а с другой стороны, строжайшему ритму в вещах и в мыслях, выраженных чрезвычайно просто и сильно, как удар колокола. Юло был очень доволен статьей, ходил, потирал руки, и говорил: "Вот, дожил, наконец!". Он был благодарен Вите за эту статью, за то, что тот его оценил.

Режиссер Андрей Хржановский предложил Юло сделать мультфильм "Стеклянная гармоника" по сценарию Шпаликова. Композитором был А. Шнитке. Вторым художником был Юрий Нолев-Соболев. Фильм вышел на экраны в 1968 году. Искусствовед Ирина Мягкова писала потом про этот фильм в журнале "Декоративное искусство": "Правитель, безлико правильный административный робот, человек-механизм, норовит выключить солнце, погрузить людей в пещерную тьму, выпустить на волю темные страсти. В отсутствие света люди обращались в монстров, в гротески Гойи и Босха. Прекрасные предметы искусства варварски уничтожались, часы на площади сокрушались, и повернутое вспять время несло с собой одичание и людей, и города. Город превращался в мрачный каменный лабиринт, не освещенный ни природой, ни музыкой, никакой красотой. Город Замятина и Оруэлла. Маленькая гармоника превращается в мощный орган, под чудные звуки музыки Шнитке все оживает, все воспаряет в цветное, солнечное небо. Борьба света и тьмы".

Редактор фильма А. Снесарев был проницательным человеком. Он понял значительность сценария, режиссера и всей гениальной группы. Так был создан фильм, который вошел в золотой фонд советской мультипликации 60-х - 70-х годов.

Так случилось, что дочь Аркадия Снесарева, Надежда, стала женой Тенно Соостера.

Никто тогда не мог предвидеть разворота политических событий. Премьера фильмапришлась на чешские события. Любые проявления свободомыслия стали немедленно пресекаться, и фильм положили на полку. Андрея Хржановского неожиданно, несмотря на возраст, призвали в армию. Пришлось ему служить лейтенантом на флоте. Все восприняли это как кару. А фильм положили на полку, где он пролежал двадцать лет. Вернувшись из армии, Андрей мог лишь тайно демонстрировать фильм на киностудии и иногда на своих вечерах в различных творческих союзах.

Второй фильм Юло сделал с режиссером Е. Гамбургом, который пригласил его художником-постановщиком. Фильм назывался "Осторожно, волки!". Юло очень не нравилась тема фильма, и он с большой неохотой, исключительно из-за стесненных обстоятельств, согласился работать. Единственной удачей была отличная группа, подобравшаяся для работы над фильмом. Юло очень стеснялся этого фильма и не хотел, чтобы кто-нибудь из друзей его бы увидел.

В жизни Юло был достаточно эксцентричен, и в студии он не изменял своим привычкам. Он расхаживал по студии босиком, как-то раз засунул лицо и руки в копировальный аппарат, курил, где не положено. Компания на фильме собралась теплая, как для работы, так и для выпивки. Юло очень повлиял на молодых художников и мультипликаторов в смысле авангардных взглядов на искусство и свободу творчества.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

«Стеклянная гармоника.» Мультфильм: http://mults.spb.ru/mults/?id=1292

[Тютчев]

''ЛЕДОВАЯ КНИГА"

Издательство "Известия" предложило Юло проиллюстрировать книгу лауреата Ленинской премии Юхана Смуула "Ледовая книга".

Это было очень почетное задание. В связи с растущей популярностью и большим количеством предлагаемых заказов Юло пытался найти более продуктивные способы работы. Например, работая над "Ледовой книгой", он придумал такой: рисуя на стекле, создавать сразу негатив, с которого можно делать позитивные изображения. Он взял в этом случае за пример метод гравюры. В другой раз он делал несколько гравюрных оттисков, чтобы не рисовать несколько раз тушью рисунок. А после этого обрабатывал акварелью и гуашью, ища оптимальные, колоритные решения. Наконец, рисунки к "Ледовой книге" были готовы, и нужно было, чтобы сам Юхан Смуул подтвердил свое согласие. Юло помчался в родной Таллинн, к Смуулу в больницу. Юхану Смуулу очень понравились рисунки, он все одобрил, и Юло надеялся, что это будет не последняя совместная работа. В Таллинне Юло успел побывать и в мебельном магазине, привез нам самую дорогую стенку в нашу новую квартиру. Они с Тенночкой сконструировали книжные полки, полки для посуды, для телевизора и для радио. Все стало красиво, даже изящно, и Юло обещал мне написать новые картины для нашего уюта. А пока Юло задыхался от работы. Он уже небегал по издательствам, редактора сами его находили, и теперь он мог выбирать.

Читать дальше... 

Незадолго до смерти его пригласил Леня Хейфец делать спектакль "Свадьба Кречинского" в Малом театре. Юло пришел и говорит: "Я нашел решение спектакля. Очень оригинальное и современное, тебе понравится. Громадный стул на половину сцены, на всю рампу, такое кресло, и все действующие лица будут подглядывать из-под этого стула, как будто в замочную скважину". Юло был в диком восторге от своей задумки. Он еще хотел использовать проекции, которые бы давали живописную зрелищность спектакля. Содружество двух художников - Леонида Хейфеца и Юло Соостера - основывалось на понимании новаторских идей, но я охладила их пыл, сказав, что, наверное, это можно было бы сделать в каком-либо другом театре, у Эфроса, например, но не в придворном Малом. Деятели Малого театра никогда не позволят это сотворить. Юло все же ходил в театр и сделал даже кое-какие эскизы, присматривался к актерам, приглядывался к начальству, а кончилось все тем, что он пришел и сказал: "Нет, ничего не получится, потому что и рожи не те, и фамилии не подходят - Хейфец и Соостер". Так и кончилась эта затея.

Когда Юло умер, художник Борис Жутовский пришел к Н. С. Хрущеву и сказал: "Умер художник, которого вы когда-то ругали, Юло Соостер". Хрущев ответил, что он ничего тогда не понимал, что ему сказали, что надо пойти на выставку и сказать, он так и сделал. Потом очень сожалел. А для Юло все это было ужасно, до последних дней не мог понять, что от него хотят, что происходит. Он вообще не понимал, что в искусстве можно делать так, как тебе приказывают.

Он говорил, что родился свободным, а приходится жить в клетке. Все время искал пути, как освободиться, но в последний год перед смертью он вдруг сказал: "А не все ли равно, в какой мансарде работать, лишь бы работать". О, как он вдруг стал ошибаться! Устал от борьбы? Забыл, как важно стать свободным? Юло почти никогда не болел, почти никогда не обращался к врачам, был здоровым человеком, с широченной грудью, сильный. Его отец, дядьки жили очень долго, а вот мать Веэра болела и умерла не очень старой. Неужели она передала ему свое нездоровье? Но Юло верил, что он долгожитель. Он всегда говорил, что будет жить очень-очень долго, ну, лет до ста, но все равно нужно спешить. Нужно успеть много сделать - картин, графических листов, многому нужно еще и научиться.

КОПИЛКА СИНЯВСКИХ

В один из дней я со своей подругой Ириной Уваровой сговорилась навестить Синявских. Синявские вернулись из отпуска, который они провели на Севере. Жена Синявского, Мария Розанова, собирала коллекцию народных промыслов, и на этот раз они привезли много любопытных вещей. Там были сарафаны, вышитые рубахи, кокошники, украшенные жемчугом. Мы не удержались и, нарядившись во все это великолепие, станцевали "Боярыню". Потом пришел хозяин, Андрей Донатович, мы засуетились и стали собираться домой. Перед входной дверью на стенке я увидела ящичек, а на ящичке - текст: "Бросьте 10 копеек, Вас это не разорит, а нам поможет построить новую квартиру". Я была поражена. Вечером я рассказала об этом Юло. "А вот мы с тобой об этом не догадались, когда у нас были наши вторники, а ведь могли бы", - пошутил Юло.

Юло начал работу над любимой книгой своего детства - "Весна" Оскара Лутса. Работал очень долго и скрупулезно. Когда он показал мне оригиналы, я их вначале не очень поняла. Юло поначалу на меня рассердился, а потом стал мне объяснять. Юло был предвестником нового взгляда на перспективу. Он ее сильно утрировал, это было, примерно, как эффект "рыбьего глаза" в фотографии. В то время в Союзе так никто не рисовал, это был необычайно свежий, необычный ход для иллюстрации фантастики. Тогда мне это показалось странным и необычным, даже страшным. Я думала, что Юло, наверное, сошел с ума, а теперь, за последние тридцать лет, этот подход вошел в изобразительное искусство и на телевидение.

Критик Ю. Я. Герчук в книге "Советская книжная графика", вышедшей в 1986 году, писал: "Юло искал новые формы иллюстрирования научно-фантастической литературы. Он прочел ее не как юношеское чтение, а как "вполне серьезную, наиболее остро воплотившую тревожный дух нашей эпохи, литературу". Юло сердился, что его новые идеи мгновенно используют другие художники, и на прилавках появляются книжные близнецы. Ему приходилось вновь и вновь искать новые пути, хотя никто из его эпигонов не мог достичь такой высоты и достоверного изображения.

Я в отчаянии говорила ему: "Ну, что ты там опять корпишь над своей очередной идеей, ищешь, думаешь. Посмотри, вон художник Лев Збарский считается первым книжным художником в стране, живет припеваючи, разъезжает на белом "Мерседесе", а ты что?".

"Ему повезло, что советский народ почти что не знает работ Пикассо. Збарский очень ловко использует это в своих работах, а я хочу, чтобы мои книги становились бы событиями, как "Вино из одуванчиков" Бредбери", - отвечал Юло.

В то время у Юло и у моего отца появилась новая волнующая тема для разговоров - государство Израиль. Они так радовались победе Израиля в Шестидневной войне. Как-то раз, довольно неожиданно, Юло спросил меня: "Как ты, Лидиилья (так он называл меня иногда, когда был особенно нежен; Лидиилья - это наши сдвоенные имена, Лидия и Илья, так он называл себя по-русски), относишься к эмиграции в Израиль?". Я широко открыла глаза, думая, что ослышалась. Нет, он отчетливо спрашивал моего согласия. Он сказал, что Миша Гробман уже решил эту проблему. Но пока это большая тайна. Я не помню, как я отреагировала, мне казалось, что все это уж как-то вовсе нереально, и Юло с Мишей снится сказочный сон. Я много слышала о Земле Обетованной, о Иерусалиме, о Яффе. Я много читала об исходе евреев из Египта, о царях Давиде и Соломоне. Я хорошо помнила причитания своей матери, что какой-то Яшка так и не отдал моему отцу ни часов, ни золотых цепочек, которые были переправлены с ним в Израиль, в надежде на то, что и отец переберется туда. Все исчезло - и Яшка, и золото, и мечта моего отца жить в Иерусалиме. А теперь вот этот эстонец Юло мечтает об этой сказочной стране. Юло молчал о сговоре с Гробманом и стойко хранил их тайну. Гробманы уехали в 1972 году, после смерти Юло.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.