Павленский, «Фиксация» Красная площадь

[Кирилл Сызранский]

Петр Павленский – о карательной психиатрии, политическом мутанте, Ван Гоге, Гиркине и Путине.

– Если говорить об истории искусства, то, помимо Ван Гога, вспоминается венский акционизм, перформансы Рудольфа Шварцкоглера. У акционистов были проблемы с законом, они были париями. Сейчас в венском музее Леопольда их работы находятся рядом с шедеврами Климта и Шиле. Буржуазное общество любой протест, как известно, абсорбирует, коммерциализирует, все эти механизмы безупречно работают. Готовы ли вы к тому, что когда-нибудь документация ваших акций окажется в Русском музее?

– Документация акций находится в свободном доступе. Я всегда это подчеркиваю, для меня это очень важно. Я не накладываю вообще никаких ограничений. Моя задача – это сформировать информационный прецедент, наполненный определенными смыслами. Дальше его может использовать любой человек, как он хочет. Есть информационное поле, есть информационные прецеденты в этом поле, эти прецеденты – то, на что опирается человек, когда принимает те или иные решения, это наборы кодов, которые являются культурой. А кто, как, когда будет их использовать? Я сам очень часто отказываюсь, не хочу в чем-то участвовать, когда мне предлагают, но всегда пишу, что если кому-то что-то нужно, все изображения можно за пять секунд получить, я никогда никого не буду преследовать. Если кто-то очень хитрый возьмет изображения и начнет их продавать, я даже тут не буду накладывать ограничений. Это его личное дело, он, такой мошенник, сумел заработать, продавая воздух. Почему бы и нет? Можно будет посмеяться над теми, у кого хватить ума купить то, что можно брать совершенно бесплатно. Это как информационные частицы: важно, чтобы люди с ними взаимодействовали. А где это будет висеть – я вообще об этом не думаю. Может, в туалете кто-нибудь повесит. Музей преподносится как некая вершина, какой-то Олимп для художников, некоторые люди тратят жизни, чтобы подстроиться под какую-то административную машину. А она их использует как декораторов. Но по большому счету любой музей – это просто хранилище. Я не знаю, насколько музеи в том виде, в котором они существуют сейчас, будут актуальны и значимы для того искусства, которое сейчас появляется. Тысячи изображений могут храниться на флеш-карте размером с ноготь. Музеи создавались как хранилища для гигантских предметов, которые было сложно перевозить, для них создавались определенные условия хранения. Но сейчас все меняется, и дальше изменения будут еще существеннее. Мне интереснее думать о том, что я могу изменить в настоящем, а не о том, как законсервировать себя в будущем.