В принципе, готов под этим списком подписаться, хотя пару фамилий я как-то не очень хорошо распознаю. А некоторых почитаемых мной художников просто нет, например, Франциска Инфанте. И почти все то, что говорит этот уважаемый художник, я тоже в целом готов принять на веру.
Поэтому гораздо правильнее было бы поговорить не о списочном составе, а о самом принципе Списка.
Составление «списков» есть дело вполне обыкновенное. У всякого участника художественного процесса такой список есть – и у критика, и у галериста, и у музейщика, и у коллекционера.
Даже простой зритель, отправляясь по выставкам, такой листинг составляет. У критика Ковалева тоже такой список есть. Лучше расскажу про него.
«Именно эти Списки Хороших Художников и оказались едва ли не единственной формой самоописания эпохи»
Критик, он как тот чукча из неполиткорректного анекдота: «Еду лесом, лес пою. Еду полем – поль пою».
Узнать состав моего каталога несложно – достаточно собрать в порядке упоминания всех, о ком я когда-либо писал. Конечно, тут много всяких случайностей. Про кого-то Ковалев написал – а художник взял и куда-то сгинул. Кого-то Ковалев так и не отметил своим божественным пером. Не нашлось информационного повода – или просто было как-то недосуг.
Но я точно не имею никакого намерения сам эту опись предавать гласности.
По большому свету, каждый такой список, если он объявлен публично, есть некий курьез.
Таковым и выглядел обнародованный в 1995-м «Список Гельмана». Все тогда решили, что Марат имеет намерение монополизировать все наше искусство, хотя хотел он хорошего и высокого.
«Проект организации рынка современного искусства» был очередной безумной попыткой вывести наше искусство из маргинального состояния. К сожалению, список этот разыскать мне не удалось, но я почти уверен в том, что он к настоящему моменту почти целиком «утвержден» в самых высоких государственных и общественных инстанциях и легитимизирован в общественном сознании.
Курьез состоял в том, что такие вещи требуют общественного консенсуса, а Гельман выступал от своего собственного имени.
«Список Гробмана», конечно, имеет несколько иное происхождение.
И восходит к тем временам, когда едва ли не единственными зрителями и покупателями были иностранцы, которым навязывался список секретных явок и адресов, которые всенепременно следует посетить.
Ничего сокрушительного в таком способе коммуникации нет – в конце концов, и я сам, если меня спросят, назову иностранным товарищам пяток галерей, куда следует в любом случае сходить.
Вот тут я, наконец, и добрался до самой сложной и запутанной части моего рассуждения. Исторические обстоятельства таковы, что именно эти Списки Хороших Художников и оказались едва ли не единственной формой самоописания эпохи.
У меня целая полка заполнена мемуарами и воспоминаниями деятелей пятидесятых-семидесятых. Но нет ни одного сколько-нибудь осознанного исследования. И мы очень много знаем, о том, кто с кем когда дружил, кто кого ненавидел.
В результате никакой Истории у нас так и нет, есть только куча историй о Дружбе. Нет почти никакой достоверной информации, исходящей из первых уст, о том, каковы были эстетические устремления отдельных художников.
Как выражались антагонизмы между различными течениями и направлениями.
Понять такую ситуацию можно. В пылу боев с официозом не было времени и сил проявить Волю к Истории, то есть разъяснить все происходящее следующим поколениям. Это странно, в этом кругу было достаточно много умных и образованных людей.
А то, что толкование искусства не есть дело художника – это чистое заблуждение: две первых истории русского искусства были написаны как раз художниками, Александром Бенуа и Игорем Грабарем.
Вот тут и должен продемонстрировать почтеннейшей публике здоровенное бревно в собственном глазу. Признаю и собственную вину, и вину своего поколения в том, что поля битв восьмидесятых и девяностых мы оставили столь же неприбранными.
То есть, опять-таки, проявили наплевательское отношение к потомкам, которым интересно, что же происходило на самом деле. Но в нашем случае историк хоть что-то может почерпнуть из воспаленных восклицаний худкритиков, того же Ковалева, например.
А вот шестидесятые – истинный кошмар для историка.
Разнообразных известий довольно много, но страдает, как говорят юристы, доказательная база.
Особенно в тех случаях, когда говорят о том, что N – «выдающийся художник интернационального уровня».
Даже приемлемого термина так и не было выработано – понятия «неофициальное искусство», «другое искусство», «нонконформизм» никак не могут рассматриваться как категории эстетические и отражают исключительно социальное позиционирование.
А кто теперь вспомнит про тот «официоз»?
Даже предлагаемый Гробманом термин «Второй русский авангард» мне тоже не очень нравится.
По той же самой причине. Более того, круг художников, о которых идет речь, двигался в направлении сугубо ретроградном.
В слово это я никакой особой негативной риторики не вписываю, однако трудно было бы назвать реальными авангардистами компанию людей, которые с таким прилежанием и тщанием поглощали бы сокровища мировой культуры.
Возможно, когда-нибудь я или кто-то помоложе засядем, наконец, за написание величественной истории русского искусства. Деваться некуда, так жить нельзя. Нужно все разложить по полочкам.
Но безобразная правда состоит в том, что пока что никто не сможет дать ответ, на каком месте там будет стоять необычайно достойный человек и хороший художник Михаил Гробман.
Я просто еще не готов ответить.
http://www.vz.ru/columns/2008/4/8/158062.print.html
15.12.2008, 09:55
Воля к Истории, или Перепишите все иначе..
Древовидный вид
Похожие темы