В Тарту рано утром меня встретил Лембит Саартс. Мы забрали ящик с картинами и поехали к нему. Юло и Лембит подружились еще во время учебы в "Палласе". Арестованы они были вместе. После освобождения, Лембит вернулся в Тарту, женился и стал "усиленно", как сказал бы Юло, писать картины. Его жена Сильвия всячески его оберегала и несла бессчетные тяготы жизни. Она сильно ревновала его к живущим в Тарту подругам-художницам, которые, как ей казалось, завлекали в свои сети ее мужа. Лембит привез меня к себе домой, где он жил с Сильвией, сыном и матерью.
После завтрака Лембит вскрыл ящик, расставил картины и стал любоваться. Он бегал по мастерской, доставая то картину в белой раме, то в серой, а то в золотой. Он рассматривал картины так, словно они были женщинами, а он примерял им шляпки к их туалетам. Вдруг внизу мы услышали шум машины и опешили. Приехали таллиннцы во главе с Инге Тедер. А к тому времени Виктор Тростников уже составил и подписал договор о передаче работ в Тарту. Тедер сказала, что у них появились специальные средства на приобретение работ Соостера для Кадриоргского музея. Искусствоведы отобрали большое количество работ - живопись и графику. Мы с Лембитом плясали от радости.
Таллиннский вариант меня устраивал больше. Тарту в те времена для иностранцев был закрытым городом, поэтому музей "Кадриорг" в Таллинне оставлял более широкие возможности для знакомства с работами.
Но тут появилась директор тартуского музея Вайке Тийк со своими сотрудниками, искусствоведами. Когда я сообщила ей о визите таллиннцев и об их желании приобрести часть работ, она держалась спокойно и величественно. На списке работ, приготовленном для передачи в Тарту, я пометила то, что отобрали таллиннцы. Ситуация, конечно, возникла непростая. Я хорошо понимала чувства тартуского директора, которая согласилась принять работы после того, как первоначальчально в Таллинне мне отказали. Конечно, госпожа Тийк должна была негодовать. Ведь еще недавно Кадриоргский музей во главе с Инге Гедер побоялся принять работы, а теперь, естественно, Вайке Тийк не желала с ними делиться. Но интересы дела мне были всего важнее. Я тяжело переживала этот конфликт. Соперничество между двумя музеями было совсем нежелательным. Таллиннцы неоднократно приезжали в Тарту за отобранными ими работами, но всегда что-то было не так. То работы реставрировались, то фотографировались, то директора нет на месте, то еще что-нибудь. Директор "Кадриорга" приезжала ко мне в Москву и жаловалась, я писала в Тарту, но тщетно. В результате Инге Тедер так невзлюбила меня, что заявила, что слышать обо мне и о картинах Соостера больше не желает никогда.
Мы очень обязаны Вайке Тийк за то, что благодаря ей наследие Юло не было рассеяно по свету. Спасибо ей за то, что она помогла сохранить имя Соостера и его работы для эстонского искусства.
Вайке Тийк передала мне, что заместитель председателя Совмина Эдгар Тынурист очень хочет иметь одну картину Юло и что он ждет моего согласия. Она передала его слова, что он готов помочь нам, если мы в чем-либо нуждаемся, и что мы могли бы жить в Эстонии, если того захотим.
Я опять поехала в Таллинн. На этот раз на встречу с Тынуристом. Мне так захотелось остаться в этом замечательном ухоженном городе, где меня манило голубое небо и синее море. Но я не чувствовала себя в Эстонии своей. Я знала, что мы, приезжие, - оккупанты. Я помню, как Юло как-то познакомил меня с одним эстонским художником, а тот не подал мне руку и сделал вид, что не расслышал мое имя. Я сидела в этой компании, едва сдерживая слезы, и думала, что не могу же я кричать всем прохожим, что душой я ваша, что я вас всех люблю и что я лично ни в чем не виновата.
Мы с Меэди поехали на прием. Большой кабинет, стол с бумагами, сам Тынурист небольшого роста, скромный и симпатичный. Договорились о продаже работы за триста рублей. Он хотел сразу же заплатить, но я сказала, что пусть госпожа Тийк сначала выберет для него работу, а уж потом рассчитаемся. Но вскоре его сняли с должности, за то, что отказался подписать кабальные для Эстонии условия поставки продуктов в другие регионы Союза, как того требовала Москва. Так мне рассказывали. А картину он все-таки получил. В своем ныммеском доме он специально заказал дизайн стены, на который повесил картину Соостера. Это церковь Олевисте, замурованная в каменный мешок. Так Юло выразил свое отношение к советской оккупации.
Наконец, в апреле 1971 года в Тарту состоялось открытие выставки. Наши московские художники радовались, что работы Юло нашли приют в таком чудном музее, а Юло -новую поклонницу в лице искусствоведа Мари Пилль, которая впоследствии стала знатоком творчества Соостера.
На выставку приехали И. Кабаков, Ю. Соболев, В. Тростников, В. Янкилевский, Б. Жутовский, В. Морозов, А. Хржановский, В. и И. Пивоваровы. Были тартуские художники Лембит Саартс, Кая Кярнер, Сильвия Йыгевер, Люйдиа Валлимяэ-Марк, Валве Янов. Валве чаще всех приезжала к Юло в Москву. Она считала его подлинным носителем современного искусства. Из Таллинна приехали Вальдур и Ээтла Охакас, Хельдур Вийрес, Хенн и Эстер Рооде, Малль и Хейнц Валк, Яан Клышейко и многие другие. Не смог приехать Роман Минна. Он не смог пережить смерть друга и заболел душевной болезнью. Он пережил Юло всего на десять лет. Перед смертью, Роман испортил несколько подаренных ему картин. Он радостно показывал загубленные полотна, говоря, что Юло хотел написать их иначе и что он их, наконец, исправил. Нам так тяжело было на это смотреть. Недавно умерла и жена Романа, Валентина, моя подруга, обязательная участница наших красинских вторников.
Раньше Юло изредка посылал в Эстонию на выставки свои работы. Я думаю, что он пересылал их через Э. П., с которым был в приятелях. Э. приезжал в Москву еще в те времена, когда мы жили на улице Красина. На выставке в Тарту работы "Зеленые можжевельники" и "Круглые коричневые можжевельники", к нашему удивлению, оказались обозначенными как собственность П. Меэди была возмущена до глубины души, потому что эти картины Юло подарил ей. Э. П. вернул Меэди картины, но после этого случая мы, к сожалению, перестали раскланиваться.
После кончины Юло картин после него осталось мало, всего 50-60 работ. Шесть картин у тети Марты в Швеции, небольшое количество разошлось по миру, некоторые студенческие работы хранились у друзей, с которыми он вместе учился в школе "Паллас".
ЗАКОЛДОВАННОЕ АТЕЛЬЕ
Весной следующего года Союз художников Эстонии предложил нам захоронить Юло в Таллинне на Лесном кладбище, на Метса-кальмисту. На этом кладбище захоронены все известные люди Эстонии. На одном холме - литераторы, на другом - ученые, на третьем - артисты и художники... Мы согласились.
Московские друзья, эстонские родные, художники собрались в этот грустный день отдать дань Юло. После кладбища мы поехали в артистический клуб-кафе "Ку-Ку". Юло не очень любил это место. Он много раз выяснял там свои отношения с собратьями по работе, дрался с художниками. Этот вечер был организован Хейнцем Валком, мужем его кузины Малль. Горели свечи, произносились речи, поминали Юло. Было красиво, печально и хотелось рыдать.
Прошел год после смерти Юло. Я позвонила Алеше Смирнову и попросила побывать в мастерской. Мастерскую я не узнала. Окруженная пустотой, она была какая-то странно пугающая. Мне было страшно и неприятно. В середине мастерской до потолка навалены в кучу холсты, рамы, подрамники, все было накрыто каким-то куском материи. Это походило на индейский вигвам. Я сидела и смотрела на все это пустым взглядом, и картины пережитого проходили у меня перед глазами. Что же все-таки за тайна скрывалась за его смертью? Кто знает все подробности? Кто был здесь в те роковые минуты?
Алеша сказал, что он собирается продать мастерскую. Он постоянно испытывал страх, находясь там. Как-то раз к нему приходил призрак Юло. У меня было ощущение, что Алеша даже не решается все мне рассказать, что нечто осталось недоговоренным. Я ушла из мастерской, с тем чтобы больше туда никогда не возвращаться.
Через некоторое время Алеша продал мастерскую. Он получил деньги и вывез оттуда свой вигвам. Ключи новой хозяйке должен был отдать на следующий день. Сосед по студии Саша Блох ушел в магазин, купить себе кое-что на завтрак. На столе у него лежала готовая книга, которую он должен был передать в издательство. Саша вернулся из магазина, входит во двор, а там - толпа. Все смотрят на чердак. Пожар! Все сгорело. У Саши сгорела книга, готовые рисунки, одежда, сгорела мастерская Юло, теперь Алеши.
Что это - судьба? Поджог? Короткое замыкание? Так и стоит этот сгоревший чердак. Уже никто не рискнет там, наверное, заниматься искусством.
В этот грустный день приехали ко мне друзья Юло. Приехали и редко бывавшие у меня Немухин и Вечтомов. Приехал и Виталий Стесин. Он сказал, что уезжает в Израиль, где надеется вместе с Михаилом Гробманом открыть Центр современного искусства, в котором будут выставлены художники всех направлений. Он попросил у меня работы. Я решила, что не могу отдавать последние работы, что висят у меня, а картины из музеев брать нельзя.
Семья Гробманов к тому времени уже уехала. Я была у них на проводах. Сижу в уголке, а напротив меня стоит Генрих Сапгир и читает своему другу поэту Холину стихи, написанные на отъезд Гробманов. Вокруг толпилась масса художников, поэтов, критиков, всех не перечесть. Я же в этой толпе была как-то одинока. Ирочка и Миша - часть моей зрелой юности. А сейчас уезжали мои надежды, уезжали мои мечты. Уезжала наша тайна. Уезжали друзья и соратники Юло. А как Юло мечтал уехать вместе с ними!
Центра современного искусства в Иерусалиме не получилось. Стесин давно не живет в Израиле, а живет то в Вене, то в Кельне. Гробманы осели в Тель-Авиве, где Ира редактирует литературно-художественный журнал "Зеркало". Там печатается много материалов, связанных с нашей прошлой московской жизнью.
Вскоре после пожара в издательстве "Художественная литература" вышла последняя книга, проиллюстрированная Юло - "Весна" Оскара Лутса. Юло возлагал большие надежды на эту книгу. В 1972 году на всесоюзном конкурсе на лучшую книгу она была отмечена первой премией. Что за премии тогда давали, непонятно, даже диплома не выдали.