Я сидела у телефона и думала, что всего неделю назад, в последний день рождения, Юло был какой-то бледный, даже серый. У него болела голова, и никакие массажи ему не помогали. Юло собирался ехать отдыхать в Таллинн, а денег не получил, ему сказали, что нужна переделка книги, над которой он только что закончил работу. Деньги обещали через неделю. Тогда он решил, что если не выйдет с эмиграцией в Израиль, которую он задумал с Михаилом Гробманом, то тогда он поедет в Эстонию. Он хотел уединиться на острове с семьей и там жить и работать. Но почему так вдруг? Я тогда долго думала, что он очень устал, да нет, хотел бежать, но от чего, а может быть, от кого?
Так я сидела и думала. Вечерело, звонок: "Нужно вскрыть мастерскую", - говорят мои друзья. "Но я против взлома, - отвечаю. - Юло мне этого никогда не простит", Эх, какая я была дуреха, нужно было ночью ехать, а я боялась, а вдруг дама... Приходит Ромочка Минна и говорит: "Поедем в мастерскую, туда уже уехали Соболев и Тростников, а я пришел за тобой". Мы поехали со Светланой, Сашей и Толей, их старшим сыном. Нас почему-то завели в другую мастерскую, к другому художнику, сидим, ждем... Мы потом горевали, что мы, две слабохарактерные идиотки, почему-то позволили себя увести - чего страшились? Так и не узнали, что делалось в мастерской у Юло... Приходит Виктор Тростников, говорит, что Юло очень плохо, его отвезли в больницу. Потом мы узнали, что пока мы стояли, Толя, старший сын Саши Радкевича, относил мертвого Юло к лифту. Мастерскую опечатали и разъехались по домам.
Прилетела сестра с семьей, отец и два его дяди с острова, прилетел Илья Кабаков, художники из Эстонии. Потом мне отдали ключи от мастерской, сказав, что это не было убийство, странно, все же что-то подозревалось, а может быть, и скрывалось. А может, диагноз был верен: инсульт, коронарная недостаточность. Неужели его физическое здоровье было так обманчиво, или...
Нас всех охватила смертельная тоска - знакомых, друзей, родных. Ужас! Мы не могли поверить и смириться с его смертью. А вокруг молчание. Единственно, журнал "Декоративное искусство" не испугался и напечатал некролог. "Умер Юло Соостер, для всех, кто знал его лично - а таких было великое множество - счастьем было, что Юло Соостер жил. Он был бесконечно, неправдоподобно талантлив - в искусстве и в жизни. Его необычайная живопись ждет своей славы - в графике он создал свой стиль. Соостер первым одухотворил мир науки, научную фантастику, научно-популярные статьи, он дал им настоящую жизнь: клетка стала дышать, космос - пульсировать. Юло был человеком неистовым и очень веселым - но эта неистовость и эта веселость шли откуда-то из глубины, может быть, другим недоступной.
Глубина эта раскрывалась только в искусстве, которым он жил, Юло Соостер". Подпись была: "Группа товарищей". Эту статью написал главный редактор журнала М. Ф. Ладур. Его статья глубоко тронула нас, близких, и художников, опечаленных смертью Юло.
А перед этим Юло очень радовался. Он продал какому-то испанцу картину за сто долларов и срочно сделал с нее копию. Он в последнее время решил, что нужно копировать картины. Можно немного видоизменять рисунок, фактуру и продавать, а тем временем искать другие темы для других произведений. А сто долларов он хотел послать своей тете Марте в Швецию, чтобы она прислала вещи, которые будут гораздо дешевле и красивее, нежели покупать тут. И вот незадача, где же эти деньги? Юло не сказал, где он их прячет. Я сказала Вите Тростникову об этом, мы перелистали множество книг, всяких бумажек, а их были сотни, Витя сидел и размышлял, что-то прикидывал, а я мысленно думала, ну что Витя может удумать! Прошло дня два или три. Витя ходит по мастерской и постукивает по кирпичной стенке. Подходит к возвышению, где находится кровать Юло, и вдруг вынимает кирпич, а там оказывается тайник, и он радостно достает оттуда эти самые сто долларов. "Витя, как же ты догадался? - недоумевала я. - Как ты смог угадать?" "А Юло был все-таки крестьянином, - говорит Виктор, - и деньги, он считал, должны быть спрятаны в безопасности. Чтобы им не были страшны ни огонь, ни вода".
Тем временем в мастерскую понаехала, понабежала, понаходила уйма какого-то народа. Кто это? Что за люди? Что им нужно?
Я сидела в углу одинокая, безучастная ко всему, издали наблюдая, как они хотят разнести мастерскую. Кто-то говорил, что Юло ему обещал дать картину, а кто-то говорил, что Юло обещал ему рисунок, а кто-то - книги. Исчезли очки Юло, часы, мои любимые шары-серьги, подаренные мне Ириной Уваровой. Люди хватали кисти, карандаши - на память, а у меня не было сил противостоять этому разбою.
ПОХОРОНЫ
На студии "Союзмультфильм" была устроена панихида. Был прощальный час. Час молчания. Звучала органная музыка. Я до сих пор не поинтересовалась, что же это были за произведения эстонских композиторов. Плакать я не могла, слез не было, я как бы окаменела. Олег Целков тихонько тронул меня за плечо и передал мне тюбик краски, я вложила его в руку Юло. Юло лежал в знаменитом черном костюме, в котором был на выставке в Манеже. Пришел Эрик Неизвестный, смахнул слезу, поцеловав Юло, за ним потянулись прощаться Кабаков, Соболев, Гробман, Янкилевский, Штейнберг и все друзья, художники и родные. Иоганнес, отец Юло, горевал, что гроб был какой-то бедненький, и если бы он знал, он бы привез гроб, сделанный своими руками. После кремации поехали в мастерскую, где были устроены поминки. Я не помню, кто покупал, что готовил, кто давал деньги. Думаю, что все делалось в складчину. К вечеру все ужасно устали, но уходить не хотелось, понемногу мастерская пустела. Только Эдуард Лимонов, сегодня ставший знаменитостью, очень средненький поэт и писатель, как считал Юло, с толстенной женой, не хотели уходить. Их невозможно было выгнать. Никакие уговоры, доводы, увещевания не помогали. Лимонов бросился на колени и, обливаясь пьяными слезами, стал молиться, бить поклоны перед автопортретом Юло. Зрелище распластанного пьяного человека на полу выглядело тошнотворно. Лимонов в своих воспоминаниях писал об обидах на Юло. Он, наверное, хотел более существенных контактов, которых Юло избегал.
Кажется, кто-то следил за мной, что я делала, что складывала, и у меня вытащили из сумки чьи-то любовные послания к Юло. Может быть, не хотели омрачать мою память о Юло - его измены, тогда мне это уже было безразлично. Я стала свободной!.. Свободной от своих мук, от своих мыслей и от размышлений о его ревности и о его мести. Надо мне воспитывать сына. Как я была права, когда хотела, чтобы Юло больше занимался воспитанием Тенно, чтобы они больше играли, чтобы Юло учил бы его рисовать, а он все говорил: "Вот подрастет, будем вместе работать". Вот и наработали!
Илюша Кабаков дня через два или три решил, что все рисунки нужно перевезти к нему в мастерскую. Стали носить, помогала нам Т.Колодзей. Она споткнулась, а в руках у нее были негативы на стекле к книге Смуула "Ледовая книга", почти все негативы разбились. Илья разбирал рисунки, он проделал титаническую работу: рассортировал по годам, по темам, а впоследствии Тенно еще лет пять все разбирал и разбирал. Я тоже разбирала, но у меня начиналось головокружение от обилия нарисованного, и я каждый раз бросала это занятие. Потом Илюша пригласил фотографа Нижниченко отснять работы, чтобы создать единый каталог. Потом решили отобрать тридцать самых лучших работ для распространения желающим иметь фотографии с произведений Юло. Нижниченко стал на этом делать свой бизнес и даже с меня потребовал за фотографии деньги. Мы ходили к нему, страшно ссорились, чуть с ним не подрались, но так ничего и не получилось. Перед нашим отъездом в Израиль оказалось, что сам фотограф умер, а жена сказала, что пока еще не разобрала архив и, вообще, искать она не в состоянии.
Я стала разбирать мастерскую, складывать вещи, так как было решено мастерскую продать. Сначала были всякие варианты: сдавать мастерскую, жить там с семьей. Но мы все отвергли, и наш благодетель Кабаков стал подыскивать покупателей. Вел переговоры, конечно, Толя Кабаков, ему когда-то понравилось это имя, и мы его так называли. Толя, так Толя, мне было это совсем не трудно, тем более что это длилось не очень долго. А я тем временем погрязла в каких-то бумагах, железках и тряпках. Боже! Сколько барахла Юло приобрел за этот небольшой срок, живя в мастерской на Кировской. Я все вымыла, вычистила, убрала комнатушку-сарай, кухоньку, ванну. Пришла ко мне Леночка Михайлова, очаровательная, как куколка, с серо-голубыми глазами, широко распахнутыми, опушенными черными ресницами. Она похвалялась, какой ей подарок преподнес Илья Кабаков пальто, в то время страшно модное, черное, как каракульча. Очень красивое. Эта любимая женщина Илюши, Леночка, была режиссером кино, она потом вместе с сыном режиссера Александрова поставила фильм о Любови Орловой. Леночка пришла пригласить меня обедать. Она, как могла, помогала мне в тяжелую минуту и старалась облегчить мое горе. Илья Кабаков был уже разведен с Ириной Рубановой, купил машину "Победа". Несмотря на развод, он сохранил чудные отношения с женой и ее новым мужем, к дочери относился как нежный отец, и где бы он ни был - на вечере, в концерте, в гостях - он уезжал встречать свою дочь с тещей и отвозил их домой. Я диву давалась и думала: "Нет, Юло, наверное, таким не был бы никогда".
Немного позже, когда я уже все собрала, Леночка сказала мне, что Илюша объявил ей, чтобы она уходила из мастерской и, вообще, из его жизни. Почему? Я думаю, ему не подходила светская жизнь, которую Леночка ему уготовила, а он - работяга. Работать пора! Как это мне напомнило Юло. С Леночкой я встретилась в Доме кино через двадцать лет, это была уже другая Леночка. Остались лишь глаза. По-моему, она все еще любила Илюшу. Так получилось, что на моих проводах в Израиль она сидела рядом с женой Кабакова, Викторией, ощущая неловкость, понятную лишь мне и им. С Викой Кабаковой я была знакома очень давно, еще когда мы жили на улице Красина. Вечером к нам как-то раз на огонек пришла молодая пара. Это были молодой писатель Борис Носик и Виктория Мочалова, будущая, очень долгое время любимая, жена Ильи Кабакова. Эта пара была хороша, молода, красива. Мне очень понравилась Вика: умна, деликатна, образованна, все разумеющая и всем интересующаяся. Правда, знакомство с Носиками долго не продолжалось, и я увидела в дальнейшем Вику, когда она с Ильей поселились неподалеку от нас на Речном вокзале, в кооперативном доме художников. Вообще-то, мы умели дружить долго, мы любили тоже подолгу!