В 1949-м Юло Соостер закончил Тартуский художественный институт (бывшая Высшая художественная школа "Паллас"): тамошняя профессура училась в Европах времен сюрреалистической революции, взгляды были широкие, нравы западные. Трем лучшим выпускникам "Палласа" полагалось поехать на практику в Париж, Берлин или Рим. Первый ученик Юло Соостер не желал мириться с тем, что в советской Эстонии ничего такого никому не полагается: поначалу он с компанией однокашников просто требовал заграничной стажировки, а потом они решили угнать самолет в Швецию, чтобы оттуда двинуть во Францию или Италию. Им было по двадцать с небольшим – мальчишки. В общем, вместо Парижа он оказался под Карагандой, получив 25 лет исправительно-трудовых по 58-й статье. В лагерях он провел семь из отпущенных ему сорока шести лет жизни. Выучил русский язык и встретил ее, "антисоветчицу" Лидию Серх. Вернисаж совместили с презентацией книги мемуаров Лидии Соостер "Я с улицы Красина", щедро проиллюстрированной работами мужа.
Это странные воспоминания, совершенно не похожие на лагерную прозу Евгении Гинзбург или Елены Глинки. Поразительно оптимистические. Нет, у Лидии Соостер, отбывшей на зоне и в ссылках в общей сложности десять лет (лучших лет – ее забрали как американскую шпионку из последнего класса школы), не было никаких иллюзий насчет режима одного эффективного менеджера. Но при этом буквально каждая страница книги кричит, что жизнь писательницы сложилась счастливо, потому что – за исключением ряда подлецов-вертухаев – она все время оказывалась среди замечательных и интересных людей: актеров, музыкантов, литераторов, художников. Даже блатные у нее по-своему артистичны. Не Карлаг, а "Мир искусства" какой-то. А уж их подвал на улице Красина, ставший одним из главных культурных центров неофициальной Москвы, и вовсе выглядит платоновской Академией. И невольно думаешь, что эта запечатленная в десятках соостеровских портретов и ню смуглая красавица, с копной кудрявых волос, с профилем и фигурой греческой богини, была для него – с этим ее непрошибаемым оптимизмом – спасением. Потому что им сообща удавалось создавать вокруг себя видимость такой насыщенной интеллектуально-художественной европейской атмосферы, какой Юло Соостеру в хрущевско-брежневской Москве явно не хватало.
Освободившись в 1956-м, он пытался было вернуться в Эстонию, но это была уже совсем другая страна. Обосновались в Москве, на родине жены, где худо-бедно теплилась какая-то неофициальная художественная жизнь. Здесь он вскоре сделался не просто авторитетом, а авторитетом среди авторитетов: Юрий Соболев-Нолев и Илья Кабаков, которым все в рот смотрели, в свою очередь смотрели в рот этому нескладно говорившему по-русски человеку. Пытались пристроить на прокорм в книжную графику – на выставке собрано множество иллюстраций, в которых он, по свидетельству Ильи Кабакова, так и не научился ни компромиссничать, ни халтурить. Андеграунд отнесся к этому иноземному растению, вырванному из родной почвы, с уважением и сочувствием. Ведь если местные нонконформисты получили прививку современного западного искусства в малой дозе, через немногочисленные оттепельные выставки и журнальный зал Иностранки, то Юло Соостер был отростком иной культуры и медленно увядал без подкормки.
Лагерные рисунки Юло Соостера – эта затянувшаяся последипломная практика – выдают академическую выучку совсем не русской школы. Импрессионистическая лепка формы одним штрихами – без линий, контурный рисунок, временами напоминающий неоклассического Пикассо, а временами – Макса Бекмана. Даже реализм – в портретах зеков, которые делались подчас на заказ, пять рублей штука – у него не наш, надрывно-критический, передвижнический, а скорее немецкий, бесстрастно-объективистский, идущий от Адольфа Менцеля.
Два десятка собранных на выставке картин (для России это настоящие раритеты – после смерти Юло Соостера вдова подарила большую часть его работ музеям Тарту и Таллинна) демонстрируют, что оказавшись оторванным от западной традиции он – каким-то чудом – продолжал развиваться в ее русле. Портрет тестя – лицо, словно вырезанное одними черными линиями на грязно-сером фоне, - показывает, что от экспрессионизма парижской школы он шел к ар брют, от Жоржа Руо – к Жану Дюбюффе. А пара чистых, не опосредованных никаким сюжетом абстракций, - что от Дюбюффе он двигался в сторону информель и, может быть, Джексона Поллока. Но затем сосредоточился на трех сюжетах – яйцо, рыба, можжевельник, - чтобы, бесконечно варьируя их, выстраивать свою метафизическую модель мира. И опять же, эта сюрреалистическая органика не имеет ничего общего с русским авангардом, Павлом Филоновым и Михаилом Матюшиным. Здесь скорее побывали Пауль Клее, Макс Эрнст или Вольс. Словом, когда в 1962-м в Манеже партийные арт-критики указали Никите Сергеевичу на неземные пейзажи и метафизические яйца Юло Соостера как на нечто глубоко антисоветское, они, в сущности, были совершенно правы.
http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1319676
_______________________________________________
Юло-Ильмар Иоганнесович Соостер, живописец и график, родился в 1924 году на острове Хийумаа, в деревне Юхтри Кяйнаского уезда, на хуторе Пенди.
В 1948 году окончил Государственный художественный институт в городе Тарту.
28 декабря 1949 года был арестован и осужден по статье 581-а сроком на десять лет. Срок отбывал недалеко от Караганды, отделение Долинка, лагпункт Карлаг.
Освобожден по указу Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1956 года.
Юло был арестован вместе с группой близких по духу студентов, которые мечтали после окончания института стажироваться в Париже или Италии.
Юло был уверен, что он обязательно поедет на стажировку за границу, но эта поездка не состоялась. Советская власть ликвидировала эту возможность. По этому поводу студенты проводили диспуты, рисовали и расклеивали карикатуры. За это и взяли. Обвиняли эту группу еще в том, что у них, якобы, был самолет, на котором они собирались лететь в Париж.
Их было пятеро. Пять художников: Вальдур Охакас, Эстер Рооде, Хенн Рооде, Хельдур Вийрес, Юло Соостер. Среди них не было ни одного, кто сумел хотя бы вывести самолет на летное поле. Всем - срок десять лет, измена Родине.
Наша эпоха соткана из невероятных историй и прожитых судеб, событий, которые вообще не должны были бы случиться. Но история распорядилась иначе. Мы все оказались в закрученной спиралью пружине нашего столетия. Так и в моей судьбе случилось нечто невероятное. Могла ли я, московская еврейская девчонка, предположить, что пройду лагеря, лишения, кошмары и горе, встречу и полюблю человека, которого я бы не встретила при иных обстоятельствах. Однако, как и все в этот сумасшедший век, случилось именно то, что случилось. Попробую рассказать по порядку.
УРОКИ ЧТЕНИЯ
Первое мое впечатление о внешности Юло было весьма нелестным. Говорит не очень внятно, вероятно, от волнения, расхристанный вид, болтающиеся шнурки на нечищеных ботинках, рваный, прожженный бушлат. На длинных, не очень ухоженных светло-каштановых волосах дырявый, когда-то элегантный, синий берет. Единственное приятное впечатление производили удивительной красоты небесно-голубые невинные глаза.
Мне показалось, что он на меня как-то странно смотрит. Я отвернулась от него.
Когда мы закончили оформлять экспозицию наших достижений, нас развезли по домам, по лагпунктам.
Встречу с Юло я совершенно забыла. Но через неделю получаю письмо с объяснениями в любви. "Я думал, что забуду Вас, но, к сожалению, не могу. Ваш образ преследует меня днем и ночью", - писал Юло. Кто передал мне этот кусок оборванного ватмана с излияниями в любви, спросила я почтальона. "Не знаю, - ответил он, - какой-то молодой человек".
Потом я стала получать письма с очаровательными открыточками-рисунками, одухотворенными его пером или карандашом. Мечты, мечты, в каждой строчке мечты о соединении, о страдании мужчины, долго и мучительно живущего вдали от женского общества.
Вскоре письма стали приходить ежедневно. Наш лагпункт очень заинтересовался этой перепиской. После работы все заключенные быстро умывались, переодевались и бежали на ужин, где нас ждал овсяный суп и чтение вслух моего начавшегося романа в письмах. Я читала своим товаркам письма, которые теперь приходили по почте. Юло писал мне о своей вспыхнувшей любви, о его мечтах о нашей свободной жизни. Я читала эти безрассудные письма всем нашим обездоленным женщинам. Они были счастливы, что я доставляю им это удовольствие. Читки продолжались довольно долго, моя самоуверенность перешла все границы приличия, когда я разрешила рассматривать интимные рисунки, которые Юло рисовал для нас двоих. Вдруг все прекратилось. День, два, неделя - нет писем. Все померкло у нас в зоне. Девушки стали подгонять меня, что надо ехать в Долинку и узнать, в чем же дело. Да и сама я заскучала, когда прекратился поток этих поклонений. Даже моя начальница культурно-воспитательной части Нина Петровна прониклась сочувствием и разрешила мне поехать в Долинку в Дом просвещения, чтобы привезти книги для нашей библиотеки.
Приехав, я поднялась на второй этаж в мастерскую, где работал Юло. Увидев меня, он побледнел, руки у него задрожали и, заикаясь, он сказал мне, что до него дошли слухи, что я читаю его письма всему лагерю. Он сказал, что это недостойно меня. "Я поддался Вашим чарам, я безумно Вас люблю, но я заставлю себя выкинуть Ваш образ из своего сердца, из своей жизни. Я не позволю над собой смеяться", - сказал Юло.
Признаюсь, эта тирада меня испугала. Я была так уверена в его любви. Я сказала ему, что это все сплетни, что кто-то просто хочет нас рассорить. Я говорила еще что-то. Мне было так его жаль. Мы помирились, и я опять стала получать послания, но чтения пришлось прекратить.
Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.