[Тютчев]

Динос Чапмен: «Нам помогла рецессия»

Незадолго до церемонии вручения премии Кандинского-2008 Валентин Дьяконов поговорил с Диносом Чапменом о шоке, сексуальности художников и экономическом кризисе.

Валентин Дьяконов
Старший Чапмен похож на брата Джейка ростом, грустными глазами и лысиной. Правда, Джейка не остановить, если он что-нибудь рассказывает, — он щедро хулит, хвалит и пересыпает речь терминами из лексикона модных в 1990-е французских философов (см. интервью с ним в «Артхронике», № 12, 2007). А Динос подчеркнуто вежлив и чрезвычайно немногословен. Чувствуется, что радость общения с прессой он оставляет брату. А может быть, это мудрость: Чапменам уже не надо никому ничего доказывать. Недавно Джонатан Джонс, влиятельный критик из левой британской газеты The Guardian, сравнил инсталляцию Чапменов «Ад» с шедевром Пьетро ди Козимо и назвал их художниками, достойными встать в один ряд с мастерами Возрождения.
В: Вы уже были в Москве однажды. Как вам, понравилось?
О: Да, мы приезжали на выставку в галерее «Триумф». Помню, было много водки. Я сразу заболел и поэтому с прессой не общался.
В: У братьев Чапменов репутация художников, которые эпатируют публику. Но мне как раз кажется, что вы скорее моралисты в душе. Взять вашу скульптуру «Смерть II»: две резиновые куклы из секс-шопа в позиции «69». Это же просто пуританское отрицание секса — вы демонстрируете тщету жизни и наслаждений.
О: Тут все просто. Все художники опираются на образы, существующие в искусстве очень давно. Невозможно выдумать что-то принципиально новое. Поэтому мы опираемся на нечто, созданное задолго до нас, просто выстраиваем свои отношения со зрителем по-новому. Что касается шока, то меня всегда удивляли эти разговоры.
В: Вы написали статью о том, что художники — нормальные люди, а не сексуальные гиганты. Зачем так портить себе репутацию?

Читать дальше... 

О: Какие-то социологи придумали идиотскую идею: измерить сексуальную активность людей из разных слоев общества и выяснить, кто совокупляется больше всех. Их результаты даже смысла нет обсуждать — покажите мне мужчину, который не соврет на вопрос, сколько, с кем и когда. Даже анонимно. Но социологи, получив от художников, людей с большим воображением, информацию об их насыщенной жизни, решили, что через них передается ген шизофрении, к которой творцы будто бы более склонны. Бред! Мы с Джейком всегда подчеркивали нашу абсолютную обычность. Мы мало чем отличаемся от других людей, как бы ни хотелось кому-то думать обратное. Наши скульптуры выставляются в больших белых пространствах, отделенных от улицы толстыми стенами. Я вот смотрю новости, читаю газеты и журналы. Каждый день в мире происходят совершенно ужасные вещи, но средствам массовой информации почему-то выгодно искать шок и трепет там, где их и быть не может. А именно, в искусстве. Арт-мир, я вам скажу, это очень и очень безопасное место. Там сухо и тепло. Он надежно закрыт от остального мира.
В: И поэтому в нем возможны, например, такие работы, как ваша серия «доработок» акварелей Гитлера.
О: Нам было интересно, как по-разному складывается баланс между продукцией художника и его личностью. В каком-то смысле Гитлер — это такие анти-Чапмены. В жизни он был абсолютно чудовищным тираном и воплощением зла. А его акварели вы видели? Солнышко, городские сценки, будто написанные старательным идиотом. Мы решили еще усилить этот контраст и превратить Гитлера в совершенного хиппи. Саркастическое название проекта — «Если бы Гитлер был хиппи, как бы мы были счастливы» — только подчеркивает разницу между художественным продуктом и его автором. Не надо их путать — это, наверное, главная идея проекта.
В: Всегда интересно, что художники фигуративного плана думают об абстракции. Вам нравится беспредметная живопись, тот же Кандинский, на премию которого вы приехали?
О: Кандинский очень сильно на меня повлиял, когда я был молод. Благодаря ему и другим художникам авангарда я начал понимать, что такое искусство как отдельная вещь, независимая от прикладных задач. Но в принципе мотивации абстракционистов я не разделяю. Ведь практически все они думали, что за самим произведением должно скрываться еще что-то, какой-то особый метафизический мир, практически никак не связанный с тем, что изображено. Искусство, которое построено на вере в потусторонние силы, мне сейчас не близко.
В: Что вы думаете о премиях в современном искусстве? Они — показатель?
О: Нас с Джейком номинировали на премию Тернера в 2004 году. Я против премий ничего не имею. Но каждый год находить достойных кандидатов невозможно. В последние годы с искусством как-то хило обстоит дело. Я не вижу, чтобы после Young British Artists сформировалось новое поколение в английском искусстве.
В: Почему нет нового поколения? Нынешний лауреат премии Тернера Марк Леки противопоставляет себя вам и Деймиану Херсту.
О: Понимаете, и мы с Джейком, и Деймиан, и все прочие сформировались в особой социально-политической ситуации. В искусстве вообще не было никаких денег. Зато строительство в Лондоне процветало. Многие здания стояли незанятыми по многу месяцев. Можно было позвонить знакомому риелтору и попросить его пустить выставку в какой-нибудь офисный комплекс. Строить-то они строили, но сдавать было некому. Бизнес не то чтобы остановился совсем, просто предложение превышало спрос. И на первых порах нам все приходилось делать самим. Сегодня все знают Джея Джоплина, владельца галереи White Cube, но он тоже начинал с самых низов. Галерея White Cube — это тоже продукт тех времен. Мы прошли весь путь снизу доверху. Состояться нам помогла рецессия. Благодаря этому мы выросли в такой, знаете, мощный дубовый лес, в тени которого новой жизни места нет.

В: А как же поддержка Чарльза Саатчи?
О: Ну это ведь палка о двух концах. Саатчи увидел в нас слой эпатажа и наглости, который был ему очень близок как рекламщику. Но его настроение меняется. И потом, этот пожар, в котором сгорела наша инсталляция «Ад»...
В: Вы увидели в этой случайности знак свыше?
О: Как же. Просто это стало еще одним поводом не принимать все слишком всерьез.
В: Вы не пытались передавать свой опыт другим поколениям?
О: Мы с Джейком пытались преподавать. Помню, чем это закончилось: студенты только и спрашивали нас, в какие галереи нести слайды с работами, с кем тусоваться. Но это ведь неправильно. Сейчас молодые художники идут в искусство с четким пониманием того, что в нем можно сделать «карьеру». Может быть, их настроения изменятся, и очень быстро: дела идут к тому, что никаких «карьер» в искусстве в ближайшие десять лет не будет. Винить их в меркантилизме я лично не могу. Просто когда вокруг постоянно пишут о растущих ценах и о дилерах, покупающих работы студентов последних курсов арт-школ, трудно не попасться на эту удочку. Я уверен в том, что искусство рождается в сочетании определенных экономических и политических условий. Оно не появляется благодаря чистому гению, из воздуха. Думаю, в условиях кризиса возможно повторение того положения, в котором оказались мы, когда начинали. Но тут надо быть очень осторожным. Такие ситуации всегда уникальны, предсказать что-либо невозможно.