Он кажется жестоким по отношению к предметам, фигурам и пространству. Он их выкручивает, сдавливает, чуть ли не ломает. Трещат кожа и кости в его портретах. Вряд ли способен встать его "Встающий", словно полураздавленный какой-то чудовищной силой. Люди тянутся и жмутся друг к другу, ищут опоры друг в друге перед лицом провалов и пустот бытия, посреди шатающихся стен, замусоренных пустырей, коридоров трущобного вида ("На пустыре", "Коридор", "Отец и сын"). Они на что-то надеются, хотя нам пока не ясно, на что именно. Превосходный графический лист "Одинокая толпа" скорее подтверждает то, что эти несчастные не в состоянии избавиться от своего одиночества, от своей ущербности и замученности, сколько бы они ни цеплялись друг за друга.
Что-же, еще один циник из Восточной Европы, как будто их на Западе мало? Не издевается ли он над жертвами эпохи, и не пора ли нам протестовать, как протестовали верующие против кощунственной "Богоматери" Макса Эрнста, а гуманисты - против "Ночного портье" Лилианы Кавани?
У Максима Кантора речь всегда идет о жертвах и поражениях. Большой - более двух метров высоты - крашеный рельеф "Супружеская пара" - это словно две окровавленные деформированные оболочки людей, оставшиеся после обработки какой-то страшной машиной, позаимствованной у Франца Кафки. "Масштабы человека измеряются объемом его потерь" - пишет художник в своем эссе "Фрагменты существования". Такова вообще частая мысль его литературно-философских текстов. Он - человек слова в той же мере, что и человек глаза, то есть философ и художник одновременно.
Адрес его философии легко узнаваем. Значение человека (его "масштаб") определяется теми руинами и останками, которые отмечают собой бытие каждого из нас. Существование опустошает; но это опустошение и есть главное богатство. Карл Ясперс писал полвека назад, что итог всякой жизни - неизбежное поражение, das Scheitern. Как с этим быть? Современная массовая культура и элитарный постмодерн советуют: насмехаться и демистифицировать. Создавать "веселые апокалипсисы" (как написал один критик) и "развлекаться досмерти" (как сказано у другого). Но это не устраивает Максима Кантора ни в коей мере.
Он вовсе не всегда бывает трагически серьезен. Он - автор целой серии натюрмортов, в которых он, по его собственному утверждению, опровергает мысль о несомненности и стабильной материальности предмета - мысль, которая свойственна классическому натюрморту (например, голландскому). Что такое предмет, объект? Сгущение ли это материи - либо наоборот, дыра и прореха в существовании, сквозь которую проглядывает пустота, Ничто? Обе возможности насмешливо предложены нашему взору. Речь опять идет о потере, об утрате, о поражении - но это оказывается и занятным, и эстетически изысканным. Художник умеет играть понятиями и быть остроумным.
Что его никак не устраивает, так это балаган на краю пропасти, фарс ошибок и бед, то есть то самое, что больше всего интересует современное искусство. Монументальная "Картотека" Максима Кантора напоминает мне о тех "архивах ушедших жизней", которые делает французский художник Кристиан Болтански. Перед неотвратимо наступающей пустотой, во всеоружии своих потерь и поражений человек - почти уже превращенный в руину, в тень - излучает какое-то необъяснимое сознание своей духовности. В этом художник из России согласен с Рембрандтом, создателем удивительных портретов стариков и старух, и с Паскалем, который говорил о "мыслящем тростнике"...
С сайта
http://www.artinfo.ru/artbank/script...?author_id=544