[Ухтомский]

Владимир НАДЕИН
ОСКВЕРНЕНИЕ ПАМЯТНИКА

Николай Харджиев – гордость и слава русской культуры. Кто и почему стремится представить его алчным негодяем

...И если кто-нибудь в кои веки брезгливо тронет лопатой этот спекшийся продукт вторичный, то предстанет перед потомками не праведник, не герой, которому все мы многим обязаны, но очень, очень плохой человек. Хищник и невежда. Психопат с воровскими наклонностями. Хам, трус и невыносимый хвастун. Лодырь. Нытик и прощелыга. Армейский дезертир или, в лучшем случае, ловкий симулянт.

И, поглаживая свою совесть по шерсти, будут повторять брезгливые историки почти афористичное проклятие, которое послала знаменитая вдова Надежда Мандельштам чуть менее знаменитого убиенного поэта, своему некогда бесстрашному спасителю: “Николай Харджиев (сукин сын) евнух и мародер”.

Такой образ выгоден едва ли не всем, кто был причастен к последним годам его жизни. Но допустить такого развития истории нельзя. И не только потому, что проклятия свои Надежда Мандельштам посылала в иные годы, когда надо было спешить с рукописями для ублажения острого интереса, вспыхнувшего к ее мужу у издателей Запада.

Автор статьи пытается оправдать высказывание Надежды Мандельштам о Харджиеве острым интересом, вспыхнувшим к ее мужу у издателей Запада, хотя для порядочного человека это вряд ли может служить оправданием. Но зачем вообще нужно было приводить это высказывание и целый ряд оскорблений, если автор статьи позиционирует себя как защитник светлого имени Харджиева?

Вот ещё одна статья о Харджиеве из журнала «Власть», автор которой прямо представляет Харджиева непорядочным человеком, приводя в пример всё то же высказывание Надежды Мандельштам.

http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=167340
Выдержка из статьи:

Но Николаю Харджиеву не нужна была излишняя шумиха вокруг коллекции. Надежда Мандельштам однажды очень жестко написала: "Харджиев (сукин сын) евнух и мародер". В отличие от Костаки, Николай Иванович никогда не покупал картины и рукописи. Брал документы для снятия копий — и задерживал их у себя; оставлял картины "на хранение" и ни под каким видом не возвращал владельцам. Харджиев ревниво полагал, что он имеет большее право на близость к первоисточникам, чем невнимательные наследники и родственники великих авангардистов.


По следам высказывания Н.Мандельштам я пришёл к публикации журнала «Дружба Народов», в которой напечатана часть книги Лидии Чуковской (дочь Корнея Чуковского и Марии Борисовны Гольдфельд) «Дом поэта». Эта работа - возражения на “Вторую книгу” Н.Мандельштам, вышедшую в Париже в 1972 году.

http://magazines.russ.ru/druzhba/2001/9/chuk.html
Выдержка из публикации:

Что сделано Надеждой Яковлевной на страницах “Второй книги” с одним из ближайших друзей — своих и Анны Ахматовой, с одним из друзей и знатоков Мандельштама, Николаем Ивановичем Харджиевым, об этом хочется не написать, а прокричать. К Харджиеву эти страницы никакого отношения не имеют. Тут существует и действует под его именем какое-то другое лицо, как другое лицо существует и действует на страницах “Второй книги” под именем М. Петровых, но зато автопортрет самой Надежды Яковлевны без страниц о Харджиеве был бы неполон и недостаточно ярок. Для завершения ее автопортрета страницы, посвященные Н.И. Харджиеву, истинный клад.

Читать дальше... 

“Он использовал мое бесправное положение, — жалуется бедняжка Надежда Яковлевна, — я была чем-то вроде ссыльной, а ссыльных всегда грабят... Харджиев к тому же человек больной, с большими физическими и психическими дефектами, но я поверила, что любовь к Мандельштаму и дружба со мной… будут сдерживать его, но этого не случилось...” (444) [402].
А Харджиев, принимаясь, по просьбе Надежды Яковлевны, за работу над рукописями Мандельштама, поверил, что ее будет сдерживать — ну, хотя бы их общая преданность погибшему поэту. Но доверие его не оправдалось. Надежда Яковлевна оболгала Харджиева, и ее не сдержала при этом ни любовь Николая Ивановича к Мандельштаму, ни дружба его с Ахматовой, ни, главное, ее собственная память о том, какой опорой для нее был Харджиев в ее гиблые дни.
Вскоре после гибели Мандельштама Надежда Яковлевна поселилась в Калинине. Иногда приезжала оттуда в Москву. Из Калинина в 1940 году Надежда Яковлевна писала Николаю Ивановичу:
“В моей новой и очень ни на что не похожей жизни я часто вспоминаю вас и очень по вас скучаю”.
Из Ташкента — из эвакуации — в апреле 1943 года:
“Очень по вас скучаю, потому что я есть ваш друг”.
Не странно ли, что Надежда Яковлевна продолжала считать себя другом Харджиева во время войны, то есть уже после того как он, если принять за правду рассказанное ею во “Второй книге”, “повинуясь инстинкту сталинского времени”, от нее отступился? Где же она лжет: в письмах сталинского времени или в теперешней книге?
Из Ташкента 29 августа 1943 года:
“Обожаю вас как всегда”.
Умер Сталин. Мандельштам реабилитирован посмертно. Том избранных стихов Мандельштама включен в план издания Большой серии Библиотеки поэта. Надежда Яковлевна берет рукописи у друзей, где они хранились в самые трудные годы, и передает их Харджиеву для совместной работы.
“Николаш, Николаш, что же будет?!” — восторженно восклицает Надежда Яковлевна в письме от 7 апреля 1957 года.
А случилось вот что. Книга Мандельштама, подготовленная к печати
Н.И. Харджиевым, из печати в течение 15 (пятнадцати) лет выйти не могла. “Вторая книга” Н. Мандельштам, где она предусмотрительно поносит Харджиева и его работу — в самиздате и за рубежом, уже вышла. В книге Н. Мандельштам, на мой взгляд, сильно не хватает одного письма — письма Надежды Яковлевны к Николаю Ивановичу.
Цитировать чужие письма — неприятное занятие. Я сознаю это, но вынуждена прибегнуть к документам, чтобы соскрести с беззащитного человека грязь клеветы. Приведу из письма Надежды Яковлевны к Харджиеву один отрывок.
28 мая 1967 года Надежда Яковлевна Мандельштам, вспоминая о том давнем страшном дне, когда посылка, отправленная ею в лагерь, вернулась с пометкой: “возвращается за смертью адресата”, написала Николаю Ивановичу Харджиеву:
“Во всей Москве, а может, во всем мире было только одно место, куда меня пустили. Это была ваша деревянная комната, ваше логово, ваш мрачный уют... Я лежала полумертвая на вашем пружинистом ложе, а вы стояли рядом — толстый, черный, добрый и говорили: — Надя, ешьте, это сосиска... Неужели вы хотите, чтобы я забыла эту сосиску? Эта сосиска, а не что иное, дала мне возможность жить и делать свое дело. Эта сосиска была для меня высшей человеческой ценностью, последней человеческой честью в этом мире. Не это ли наше прошлое? Наше общее прошлое?.. Человек символическое животное, и сосиска для меня символ того, ради чего мы жили”.
“Наше общее прошлое” (любовь к Мандельштаму. — Л.Ч.); “вы стояли рядом — толстый, черный, добрый...”, “во всей Москве… было только одно место, куда меня пустили”... “Последняя человеческая честь в этом мире”.
“Он использовал мое бесправное положение... а ссыльных всегда грабят” (444) [402]; “жулик... Харджиев” (541) [490]; в бумагах Мандельштама “похозяйничали органы, супруги Рудаковы и Харджиев” (604) [545].
Письмо Надежды Яковлевны к Николаю Ивановичу в комментариях не нуждается. Оно само в сопоставлении со “Второй книгой” ярчайшая черта автопортрета, созданного Н. Мандельштам. Автор письма и автор книги, на мой взгляд, не имеет ни малейшего представления о том, что означает слово: честь...