[vyadem]

Еще одна художественная жизнь, еще одно художественное творчество завершились и теперь стоят перед нами, как нечто заключенное в себе. Ничего уже больше к нему не прибавится. Между тем именно в отношении этого творчества — в отношении искусства Григорьева — так чувствуется необходимость в каком-то еще дальнейшем развитии. Чудесное в своей исключительной талантливости искусство, но таким, коим оно является сейчас, оно оказывается недоговоренным. Недоговорена, впрочем, только вторая часть этой творческой повести, то, чем искусство Григорьева стало после того, как мастер покинул родину и оказался волей судьбы, без возможности возвращения, в чужих краях...

Первая часть творчества Григорьева вполне естественно объединяется под названием одного из его самых замечательных произведений, под словом «Расея». Ряд произведений, относящихся к этой первой части, был создан как-то сразу и. во всяком случае, в течение сравнительно недолгого времени — в порыве одного сплошного вдохновения, когда Григорьев оказался после нескольких лет заграничного пребывания снова на родине. Нечто тогда поразило его до такой степени, так «вывернуло ему душу», что он почти сразу нашел способы излить испытанное в форме какой-то своеобразной поэмы полуобличительного характера.

В те дни он был напитан парижским воздухом — воздухом того довоенного Парижа, в котором дышалось так легко, в котором еще слышались отголоски смеха романтических гризеток и студентов, в котором было столько милой и беспечной ласки. Художественную манеру выражения Григорьева воспитали не столько разные образцы прославленного творчества, сколько именно самый этот «воздух Монпар-наса и Монмартра», что и позволило художнику остаться совершенно самобытным даже после того, как он проникся особенностями парижской художественной культуры. Другие русские художники, попадая в Париж, заражались общими увлечениями момента, старались усвоить последний крик, приобщиться к самоновейшим достижениям. Одни выбирали себе в руководство Сезанна, другие — Пикассо и т. д. Но Григорьеву было мало дела до всего этого, он шел своим путем. Рисовал он «что попало и как попало», и только одно казалось ему при этом важным — это схватывать в каждом пленившем предмете, будь то человеческая фигу ра, сценка в бистро, животное в зоологическом саду, отдельное дерево или целый пейзажный мотив, самое для данного образа типичное.

Первое, что я увидел из творчестве Григорьева, были как раз такие привезенные из Парижа рисунки, и более всего меня в них поразила их баснословная меткость и характерность... Иным тогда казалось, что в них обнаруживается опасная склонность к маньеризму, что «система» Григорьева, заключавшаяся в чередовании тонкой и гибкой линии со сплошь тонированным штрихом (получаемым от плоско положенного на бумагу карандаша), что эта система есть легкомысленный трюк, выработанный художником на изготовлении сатирических иллюстраций, которые он набрасывал одним взмахом и не задумываясь над их отделкой (Григорьев, как и Яковлев, начал свою деятельность, сотрудничая в «Сатириконе»). Напротив, я получил совершенно иное впечатление от всех григорьевских рисунков, мне они показались не только блестящими, но и внушительными; изумляла их зрелость, то. что в них было столько острой наблюдательности, связанной с безупречным послушанием руки глазу. И я сразу тогда поверил в Григорьева, стал ждать в дальнейшем от него чудес.

Эти чудеса не замедлили объявиться. Но только они были совершенно иного рода, нежели те, что сулили его первые работы. Менее всего в них оказалось каких-либо реминисценций «парижского воздуха», и больше всего в них оказалось чего-то самобытно русского, чего-то, что поражало своим жутким сходством с той нас окружавшей средой, которую мы сами, вероятно, вследствие привычки воспринимали с несравненно меньшей остротой, нежели он, новоприбывший.

Когда на выставке в Академии художеств под гигантскими копиями с Рафаэля предстала на публичный суд серия его картиноподобных этюдов, окружавших главное произведение Григорьева, названное «Расея», многих охватил одновременно с восторгом от явной талантливости и род ужаса. Перед эстетами, совершенно к тому времени отвыкшими вычитывать из картин какие-либо уроки и пророческие назидания, предстало подобие «головы Горгоны» (...).