[LCR]

Вот окончание этой главы и продолжение серии натюрмортов + ночной пейзаж Парижа (мост Сен-Мишель), от которого я в восторге.
Продолжение сталевской саги (я бы хотела показать графику де Сталя, замечательную) - после моего возвращения из Москвы, куда я еду завтра, то есть через месяц.


И в то же время изо всех гениев, которых нам дала Российская Империя, в своем искусстве Николя де Сталь на первый взгляд кажется самым «Французским». Первые его абстракции были стихийны и неистовы, но он сумел подчиниться французской дисциплине (в частности, браковской). «Де Сталь был космополитом по своей природе и своему выбору – по крайней мере, в европейском смысле слова, так как Соединенные Штаты вызвали у него неприятие, - что не мешало ему ощущать себя частью того, что называют французской живописью. Однако эксперименты, лежащие в основе его творчества, прорываются за границы этого понятия» - пишет Андрэ Кастель. Анна де Сталь также права, когда она утверждает: «Сталь не был французом, он сознательно «офранцузил себя»».
/.../

Мы не знаем, что де Сталь знал из русского искусства, за исключением иконописи, которая, как мы уже отметили, заинтересовала его в самом начале его занятий живописью. Во всяком случае, можно проследить нити, связывающие его в Врубелем, крупнейшим русским символистом, в творчестве которого содержатся ростки того, из чего выросла новаторская русская школа живописи ХХ века. Сталя сближает с Врубелем «мозаичная» техника, преображающая растительный мир в чистые изобразительные кристаллы. Например, растительность, из которой возникает Демон на картине 1890 г. (ГТГ) можно рассматривать, вместе с искусством православной мозаики, как отправную точку техники «больших точек», которой Сталь стал пользоваться с 1951 г. до самой своей сметри.

Вторым элементом, связующим Сталя с русской изобразительной культурой, является иконопись. Мы уже видели, что его первыми живописными опытами были образа, которые он написал в чяистейшей византийско-русской традиции. Разумеется, эти опыты не прошли бесследно. Анна де Сталь считает, что «статичность и вертикальность, определяющие для живописи Сталя, ведут начало от его увлечения иконописью». Вероникка Шильтц замечает, что «изучение иконописи выявило для художника важнейшие принципы, руководившие им и в жизни, и в искусстве: поиск сущности за внешним видом; полная самоотдача (подобно православным монахам-иконописцам). Созерцание работ де Сталя, как созерцание прекраснейших икон, приводит к наивысшей форме радости: ликованию души при виде красоты мироздания». Есть и техническая блихость – большое внимание к фактуре живописи, обратная перспектива...
/.../

Николя де Сталя невозможно понять, не учитывая синтеза, беспрецедентного в европейском искусстве его времени, между северной живописной культурой и средиземноморской византийской традицией.

Близость к иконописи проявляется уже в самом отношении к изображению. Для Сталя сюжетом изображения является «отношение художника к тому, что он видит», причем он все время подчеркивал: «Отношение, отношение, отношение» - ср. «Икона – это связующее между видимым и незримым, без уступок реализму, но и без презрения к материи».
/.../

Близость к иконописи проявляется, на мой взгляд, и в сублимированной энергии цвета, особенно характерной для последнего периода де Сталя – красный цвет Сталя во всей своей простоте, красный цвет всех оттенков, от самых глухих до совершенно прозрачных, от теплых до алых, пурпурных, огненно-красных.
/.../

Как и его друг Ланской, Сталь видел, что в иконе краски «поют». В картинах Сталя эта песнь красок в самой своей экономии, в своей аскезе, очень близка иконному изображению, и это дает совершенно оригинальный синтез, единственный в искусстве ХХ века: французские сдержанность и уравновешенность в иконном ореоле, реальность, превращенная в вечность.