[олег назаров]

Вчера утром умер художник Георгий Ковенчук . Светлая память.

А. Боровский . Памяти Георгия Ковенчука. "Сегодня умер Георгий Васильевич Ковенчук. Гага - под этим самопридуманным в детстве именем его знал весь художественный Петербург. Внук знаменитого Н.Кульбина, царского медицинского генерала и одновременно – «играющего тренера» русского футуризма, он никогда не был в тени знаменитого предка, смолоду был интересен «сам по себе». Гага был человеком не стареющим. Я знал его лет сорок пять, и все эти годы его глаза горели неуёмным детским интересом к происходящему: как это всё устроено, что творится в стране, каков зацепивший его внимание человек. Гага обладал счастливым даром заниматься только тем, что ему интересно. А интересно ему всю жизнь было - рисовать, писать маслом, оформлять книги и спектакли (его оформление «Записных книжек» И.Ильфа, как и сценическое решение «Клопа» В.Маяковского, сегодня уже можно признать классичными), снимать видео и путешествовать вместе с женой Жанной. Путешествовать не просто так, а опять-таки ради бесчисленных рисунков, картин и пленок.
Массу вещей он начал делать первым: увлекся тем, что сегодня называется медиальностью – пробовал новые способы печати, использовал в своих работах кино- и фотоматериалы, факсы и ксероксы, искал и находил для этого особую визуальную форму. Я тогда сердился на него – почему не закрепляешь свои находки в декларациях и текстах? А вот это Гаге было не интересно: вымучивать манифесты и стэйтменты, цитировать гройсов-жижеков, заниматься public relations. Рискну сказать: Георгий Васильевич Ковенчук всю жизнь занимался искусством в свое удовольствие. Чуть ли не студентом он уже участвовал в «Боевом карандаше». Казалось бы – сатирическое орудие партии, какое уж тут удовольствие. Но Гага живописал своих нелицеприятных персонажей с аппетитом, явно превосходящим сатирические задачи. Боже мой, он любовался этим советским нестандартом, и ничего не мог с собой поделать! Далее пошли серии «Ресторан «Восточный», многолетний цикл, который можно назвать «Семейные сцены», «Матросы»: стихия низовой повседневности и вожделенных советских развлечений – «Юга», рестораны, - «отдых». На этом материале оттачивалась его изобразительность: вызывающе условная, намеренно путающая высокое и низкое, умеющая выцедить эстетическое из обыденности и китча! Конечно, Ковенчук использовал сатирические ноты. Но очевидно и другое: этим своим непричесанным человеческий материалом он, несомненно, дорожил! На правильность советской иконографии он отвечал стихийной метафоризацией и – в пластически-темпоральном плане – драйвом!
Драйв как формо- и смылообразующий фактор лежал в основе поэтики Ковенчука. Когда-то А.Фет сказал примерно следующее: если какой-нибудь немец Шмит будет издавать газету с непристойным названием, я всё равно отдам туда свои стихи: они всё очистят! Удовольствие, с которым отдавался Ковенчук рисованию, проявлялось в драйве. Драйв очищал всё, за что приходилось ему браться: иллюстрации к невеликим книгам, журнальную поденщину. Зато, когда ему доводилось работать над большой литературой (Маяковским, Ильфом), визуальные образы художника просто лучились восторгом! Нет, сатирические задачи он разрешал вполне, но вот эта нескрываемая радость визуализации! Итак – искусство в радость? Это моё умозаключение противоречит отечественным представлениям о самом типе «большого художника». Как классическим, оперирующим категориями служение, долг, миссия и пр. Так и современным, основанным на тотально ироничном отношении к всему сущему, в том числе и собственно деятельности художника. Тем не менее, сейчас, рассматривая подаренный мне Гагой этюд – чернокожий парижский уборщик мусора в зеленой робе с зеленой метлой – я утверждаюсь в своем мнении: художнику работалось в радость!
Гагу – незлобивого, самососредоточенного, артистичного в том числе и в поведенческом рисунке, - любили, кажется, все. Мы в Русском музее, во всяком случае, уж точно: собирали, выставляли. Тем не менее, многое – причем из главного – осталось у него не реализованным. Когда художника ущемляли в советские времена, он относился к этому всё с тем же своим вечным интересом к жизни: как далеко способно зайти охранительство, каков он, тип запрещающего все живое служивого человека? В постсоветское время Гагу никто не прессовал. Тем не менее, его скульптурные проекты (прежде всего «Прачки» «по Домье») так и не были реализованы. Драмы из этого Гага, однако, не делал. Думаю, ему до конца было интересно: когда же поймут, когда же всё-таки спохватятся? О Гаге много писали и, уверен, ещё будут писать. Мне же сейчас хочется подчеркнуть вот что: ушел художник редчайшего сегодня мироощущенческого типа – позитивного, с жизнью примиряющего, доброго. Прощай, Георгий Васильевич!"