[Кирилл Сызранский]

Вот интересная беседа о советском житье-бытье тогдашних интеллигентов (а интервьюированный ещё и православный еврей ) - кое-какие фрагменты, полностью очень интересно и здесь:

– А как было с покупкой одежды?

– В нашей семье одежда покупалась редко, потому что мы были малоимущие.

– Вы сказали, что тесть у вас был, что называется, «со средствами».
– Да, его зарплата была резко выше наших. В тот момент он был уже доктором наук. Работал в госплановском институте теоретиком по снабжению, сейчас это называется логистика, кстати, был одним из первых логистов. В 1940-е был репрессирован, но остался убежденным коммунистом, такой еврей-коммунист. В чем-то он нам помогал, хотя виделись мы редко.

Возвращаясь к разговору про одежду. Хорошая рубаха носилось до дыр не из-за жадности, а потому что это был дефицит. Не буду говорить про женское нижнее белье, но в мужских носках из искусственного эластика, извините, жутко потели ноги. Первый путь, чтобы достать одежду, –фарцовка. То есть, если жена хочет дубленку, покупаешь с рук. Давались адреса, и в начале 1980-х мы купили жене дубленку, кажется, за 350 – очень дешево, но она была какая-то ужасно тяжелая. Ездили куда-то на дом. За 450 можно было достать болгарскую, монгольскую, канадскую, расписную, а с мехом ламы – уже за 500. Поймите, что такое 500 рублей. Дубленка стоила четыре моих месячных зарплаты! Джинсы от 50 или даже 70 рублей «на глазах» выросли до 150. Если люди скажут, что покупали за 200 – пожалуйста, прекрасно, но начинались джинсы с 50, если ты, конечно, вхож в квартиру к фарцовщику. С 1972-1973-го – уже не меньше 70. Дубленка и джинсы – вещи необходимые, ну женщине еще нужны сапоги. Эту униформу надо было добыть, то есть твои интересы моментально переходили в теневой бизнес. В магазине «Березка» я был единственный раз в 1981-м или 1982-м, но зато в самой дефицитной, книжной, и вынес оттуда целую тележку книг.

– Книжная «Березка» была одна?

– Да, на Кропоткинской улице, которая ныне Пречистенка. Она была ближе к Садовому кольцу, к Зубовской площади. В ней всегда было пусто, и подходить к ней было опасно, потому что рядом ничего не было – пустыня! А я пришел туда с бельгийкой Франсуазой, моей крестной, и будущим московским священником. Мы вместе с ней покупали книги. Потом я как деревянный шел с этими пакетами, боясь погони и задержания. Понимаете, что я нес!?..

– А чем вы расплачивались?

– Я – ничем, а Франсуаза – бельгийскими франками. Бельгийский франк был, как доллар, конвертируемой валютой.

Сразу оговорюсь: никогда не осуждал фарцовщиков. Я не любил в чистом виде спекулянтов, особенно книжных, потому что для меня с моей зарплатой книжный рынок был недоступен. Я был читающим человеком, интеллектуально интересующимся, но у меня было три-четыре полки книг. В каком-то смысле книги оказались родственны в моем миропорядке колбасе – качественное и то, и другое было для меня недоступно. Колбасы у нас за столом почти никогда не было, и библиофилом я не стал.

Наверное, поэтому из меня получился очень хороший, не благоухающий «краковской» и финским сервелатом, директор библиотеки. Шутка! Если колбасы вообще не будет, я о ней и не вспомню. С книгами все, конечно, сложнее, основную духовную пищу составлял, конечно, тамиздат и самиздат. Ну, было у меня три полки, потом стало шесть – подарки на день рождения и так далее. Покупал книги я несколько раз в год. В книжных ничего не было, рынок, повторяю, был черным. Кто-то мог отовариваться в «Книжной лавке писателя», но я не член Союза писателей. У меня был единственный знакомый писатель, обладатель совписовской корочки – покойный Володя Тихомиров, переводчик «Беовульфа». Вот он иногда что-то прикупал нам ценное.

Читать дальше... 

– У вас такая пестрая рабочая биография. А какое у вас образование?

– Педагогический институт имени Ленина, потом ВГИК, но все это была антиучеба, и к делу не имеет отношения. Из Педагогического я был выгнан на четвертом курсе за академическую задолженность. А на самом деле за то, что мы с моим другом отличником Мишей Гуревичем были задержаны в Петербурге, допрошены в КГБ и конвоированы в Москву с милицией, а в Москве отпущены на вокзале. Третий с нами задержанный был арестован, посажен в сумасшедший дом в Москве, а мы были вызваны к ректору. Ну, задержали нас в Ленинграде за прогул военной кафедры и что? А вот за день прогула военной кафедры выгоняли из института, но мы были умными еврейскими мальчиками. Вместо учебы пошли на военную кафедру, сказали, что не можем в пятницу и отработали во вторник – побегали по снегу. Они уважали тех, кто отрабатывает прогулочный день. Военная кафедра сказала, что претензий к курсантам Беленкину и Гуревичу не имеет, поэтому ректор не получил от кафедры на нас бумагу. Если бы им позвонили из КГБ, а тут позвонил ректор, и они были рады поставить его на место, показать, кто тут главный. У меня было прогулов 148 часов, а Миша Гуревич – отличник и ленинский стипендиат. То есть, получалось, гнать надо было только меня. В результате, мы отделались выговором с занесением в личное дело. Ну а когда через год появилась академическая задолженность по русскому языку, и моя фамилия всплыла, я был отчислен немедленно. Ну, потом я восстановился и закончил заочный пединститут.

– А во ВГИКе вы на каком отделении учились?

– На киноведческом заочном. Теперь летом отпуск у меня был не месяц, а два, включая летнюю сессию в институте, и на даче я мог проводить с семьей заметно больше времени. Ради учебного отпуска я туда и пошел. Мне было 26 лет, когда в январе 1980-го я пришел в детский кинотеатр. К этому времени в трудовой книжке у меня уже была тридцать одна запись! С такой книжкой меня уже никуда не хотели брать. А выбор работы в моем случае был весьма ограничен. Опыт почти трехгодичной работы в школе меня, в силу ряда причин, не прельщал. С высшим образованием в охрану, сторожем, в котельную могли взять только по блату, по звонку из КГБ или по другим исключительным обстоятельствам. Да, можно было устроиться на работу под другой фамилией. Например, жена записалась в дворники, и можно подметать вместо нее и даже получать зарплату вместо нее, но официально, с трудовой книжкой, устроиться на подобные работы было нельзя. Уверен, что все случаи работы человека с высшим образованием на должностях, его не требующих, – случаи блата или каких-то местных специфических условий. А в моем случае вообще нигде не хотели разговаривать, потому что я стал «летуном». Это выражение – «летун» – появилось при Хрущеве, когда появилась возможность беспрепятственного перехода с работы на работу. Не важно, как появилась в моей трудовой книжке тридцать одна запись, но при взгляде на них любого заведующего отделом кадров хватал кондратий. Это был заколдованный круг. И единственное, куда меня взяли, – в кинофикацию методистом по работе с детьми и молодежью. Но в течение года запахло паленым, что меня выгонят. Я же опытный и понимал, что с начальством сработаться сложно – не из-за моих каких-то особенных качеств, а по объективным причинам. Как пел Галич, «ведь начальник умным не может быть, потому что не может быть!». И мне надо было как-то закрепиться, потому что каждый год менялось начальство, становилось всё хуже – приходили выгнанные с предыдущих работ менты, алкоголики и стервы из райкомов с антисемитским душком. И я поступил во ВГИК, стал студентом профильного института. Факт моей учебы во ВГИКе вызывал у начальства зубной скрежет, но благодаря этому меня не трогали. Больше никак ВГИК мне в жизнедеятельности не пригодился, но я его закончил и стал дипломированным специалистом.

– А у кого вы учились?

– У Елизаветы Михайловны Смирновой, которую студенты предыдущих «призывов» незлобиво обзывали: «баба Лиза, баба Лиза, мастер киноанализа». На параллельном курсе преподавала такая Колодяжная. Тоже мастер киноанализа, но какая-то менее приемлемая, что ли. Смирнова оставила о себе самые хорошие воспоминания, за работы ниже четверки не ставила. На заочном надо было сдавать много письменных работ. Надо было хоть что-то из себя выдавливать, это в творческом плане хорошо. А потом месячная сессия, во время которой я водил своих друзей во ВГИК смотреть «Гибель богов», «Кабаре»…

– Как бы вы охарактеризовали жизнь в те времена?

– Жизнь была достаточно убогой, в каком-то упрощенном смысле – неинтересной. Противоречие между свободой внутренней и несвободой внешней, пусть и не тюремной, когда эта несвобода тебя постоянно искушает, приводит к плачевным результатам. Одни варились в собственном соку, другие вели сектантский образ жизни, третьи потихоньку «разлагались» – пили, глупели, погружались в убийственный конформизм. Моя «интеллектуальная жизнь» «текла» от одной тамиздатской книги к другой, от одного общения с друзьями до другого. Жизнь вне мирового культурного контекста, при весьма ограниченном поступлении необходимой информации – все это обернулось для многих из моего поколения трагедией упущенных возможностей. Совершенно другая жизнь началась только в конце 1980-х, в 1990-е.