[LCR]

Довоенное время

Поездка в Ленинград

В конце 1920 гг. три человека купили в музее Эрмитаж большое количество шедевров. Двое из них хорошо известны: министр финансов США Эндрью Меллон и Талейран нефти Калуст Гюльбенкян.
Кто же был третьим? Разумеется, мой отец… Это он организовал сделку и вел все переговоры в Ленинграде. Вообще папа был домоседом, но когда речь зашла о такой сделке, он был согласен идти в Ленинград пешком – ведь это была сделка века! Теоретически такие сделки невозможны: вы же не можете купить картины из Лувра! Идея родилась у Горького: продать картины и накупить тракторов! В Париже к моему отцу обратился его приятель Илья Эренбург, писатель и будущий министр.

Читать дальше... 

Он частенько приезжал во Францию и даже составил себе симпатичную небольшую коллекцию. Он представлял советскую сторону. Мой отец поехал поездом в Берлин, а там пересел в поезд на Ленинград. Он никогда не рассказывал подробностей об этой сделке, но я знаю, что он накупил картин на феноменальную сумму. И одни шедевры. И на вес золота. Собственно, наша фирма никогда не скупилась, если была возможность приобрести шедевр. Он купил Итальянских комедиантов Ватто, потрясающих Рембрандтов, великолепных Рубенсов, для Меллона он купил Мадонну Альба, для Гюльбенкяна, шедевр Гудона – мраморную Венеру…
Этот армянин, Гюльбенкян, господин 5%, совершенно невероятный тип!
Приезжая в Довиль, Гюльбенкян шел искать меня на плаж, где я строил замки из песка – мне было лет пять, - чтобы расцеловать меня. У него были очень большие ступни. Вообще он был невероятно, фантастически уродлив и так же фантастически умен. Он всегда очень хорошо относился ко мне, что не помешало ему попробовать «завербовать» меня, когда мне было двенадцать лет - очень характерно для Гюльбенкяна. Он обожал искусство и считал себя не клиентом моего отца, а его партнером. Отец никогда ничего у него не покупал, наоборот, это Гюльбенкян покупал у моего отца, покупал очень много. Но иногда они покупали вскладчину. Если представлялось дело, сулящее хорошую прибыль, без Гюльбенкяна не обходилось никогда. И вот, когда мне было двенадцать лет, он начал меня обхаживать: «Даниэль, а твои родители дают тебе деньги?». Я ответил: «Бабушка дает мне деньги на бега, мне хватает». Он продолжил: «Давай-ка я дам тебе немного денег на всякий случай… Знаешь, деньги могут понадобиться в любой момент… Скажи, ты ведь обедаешь за одним столом с дедушкой и папой, верно? Так вот, я попрошу тебя только об одном: пересказывай мне все, о чем они говорят за столом, ладно?». Он хотел знать, что мы покупаем, у кого, за сколько. Он хотел заручиться шпионом в стане противника. Я промямлил : «Нет, нет… нет… Я не буду этого делать…». Он не растерялся: «Молодец! Я просто проверял тебя! Ты славный мальчик!».

Что до Эндрью Меллона, это был крупный банкир. Я был знаком только с его сыном Полом. В то время, если вы были секретарем Бюджета, то есть министром Финансов, и не наживали себе громадного состояния, вас считали последним болваном. Меллон, который продержался на этом посту более десяти лет, отхватил максимум. Он знал, что случится на Бирже – ведь это он поднимал или опускал ее… Меллон очень любил искусство и никогда не скупился. Все Меллоны были очень щедры. И не только в Америке, в Европе тоже. Вы скажете, они могли себе это позволить… Да, конечно. Но все равно, они никогда не жадничали. Желая оставить свой след в памяти, Меллон решил создать Вашингтонскую Национальную Галерею, профинансировал ее на 100% и передал в нее всю свою коллекцию. А коллекция у него была замечательная! Он был важным клиентом крупных нью-йоркских маршанов, он покупал у всех – у Дьювина, у Кнёдлера, у нас…Это он поручил нашей нью-йоркской галерее купить для него в Эрмитаже все, что его интересовало. У него были все списки. Собственно, у нас они тоже были. Эрмитажные картины мы знали наизусть. Гюльбенкян, конечно, тоже. Он перечислил моему отцу работы, которые он хотел получить – сам он категорически отказался ехать в СССР, он был уверен, что там его убьют.
Эта поездка в Ленинград чуть не разорила нас…

Кризис 1929 г.

Это была катастрофа. Сделка века обернулась полной катастрофой. Сразу после нее разразился кризис 1929 г. Невозможно описать этот ужас. Чтобы вам было понятно: нам пришлось продать картины, купленные в Эрмитаже, за 20% заплаченной нами цены...
Первый раз в жизни я видел, как дедушка плакал. Он молчал, и из его глаз катились слезы.
Плакали не только маршаны. Плакали и клиенты. Наши клиенты. Если для нас это был апокалиптический катаклизм, то что говорить о них?.. В Америке они были должны нам астрономические суммы. Когда вы продаете картины, клиенты платят вам не сразу. Они расплачиваются через полгода, через год. Ну так вот, наши клиенты бросались из окон. Они все потеряли, совершенно все. Они были разорены. И картины возвращались к нам… Не все, однако. Многие из них были арестованы за долги, их продавали на публичных торгах по бросовым ценам, и мы даже не могли выкупить их. Положение в Америке было чудовищное. Здесь тоже. Мы решили пока не поздно купить дом, расположенный разом с нами. Это был особняк Пажу, одного из великих скульпторов XVIII века. Мы не купили его. Его потом сломали.
Наша повседневная жизнь не изменилась, но мы были неспокойны. Дед повторял все время: «Расходы съели всю прибыль». Честно говоря, ему было наплевать на деньги. Он видел, как пустеют его запасники, и знал, что не сможет вернуть эти работы, вот что его огорчало… До кризиса 1929 г. в запасниках хранилось 5000 картин, из которых 500 были шедеврами. Число шедевров упало до 150. Потом до 50. Мы жили с веревкой на шее, у нас не было выхода, нам приходилось продавать чудесные работы за копейки.
Жить дедушке оставалось уже недолго. Нужно было спасти галерею. Нужно было жить. Спасением мы обязаны моему отцу. Он не потерял хладнокровия, не показывал своего беспокойства. Напротив, он говорил: «Нужно идти вперед!». Он оказался настоящим бойцом. Он осознал, что в Англии ситуация была лучше, чем везде. У нас была галерея в Лондоне, но почти бездействующая. Она только-только сводила концы с концами. Управлял ею английский лорд, сэр Роберт Эбди. У него самого была великолепная коллекция. Раньше Эбди был клиентом деда, и Натан обучил его нашему делу – это развлекало Эбди. Он открыл нам галерею на позади Карлос-плейс. Когда представлялась такая возможность, он продавал картины, но теперь нужны были чрезвычайные действия… Отец решил активизировать эту галерею и нанял Роже Декуа.
Декуа был типичным французом своего времени. Он культивировал сходство с Морисом Шевалье. Это был высокий, очень веселый и обходительный сорокалетний человек с большим шармом… Среди маршанов у него была полностью заслуженная кошмарная репутация – репутация изготовителя и продавца подделок. Никто из профессионалов никогда не сказал о нем но одного хорошего слова. Прежде всего потому, что он изготовлял. Один раз Декуа сказал мне: «Я копировал предмет в двенадцати экземплярах. В конце концов, я уже и сам не знал, который был подлинник». Он «видоизменял» старинный бюсты, из мужских бюстов он делал женские. Видите ли, мужские бюсты, в отличие от женских, очень плохо продаются. Он брал великолепные мужские мраморные бюсты, подписанные Пажу, Гудоном, Куазво, и отдавал их на переделку гению, который менял им прическу, грудь, лицо. И в результате Декуа получал чудесный женский бюст с подписью Куазво!
Его мать, г-жа Декуа, была самой лучшей из всех посредников, с которыми мы работали. Она выторговывала картины у аристократов. Она была старой подругой моих дедушки и бабушки. Каждый день она приходила к Аме на чай с пирожными. Она приходила со своей маленькой собачкой Тими, которую она закармливала сахаром. Тими была толстая, как слон. Однажды отец сказал ей: «В Лондоне дела идут очень плохо. Согласится ли ваш сын поехать в Англию?».
Вечером бабушка взорвалась: «Ты сошел с ума! Этот Декуа мошенник! С ним нельзя работать!». Папа ответил: «Англичанам нравится именно такой тип французов». Декуа был краснобай и остроцмец. Он хорошо говорил по-английски, с шиком парижанина… В приливе воодушевления мой отец нашел для лондонской галереи новое помещение, это был особняк, в котором некогда жил адмирал Нельсон, там все еще висела табличка с его именем. Папу ужасно радовала перспектива открыть галерею в доме негодяя, который распатронил нас при Трафальгаре: «Вот он, наш реванш!» - говорил он. Он снял это помещение на пятьдесят лет и назначил Роже Декуа директором. Декуа провел замечательную работу. Это был полный успех. Оказалось, что он прирожденный продавец.

Во Франции мы покупали картины исключительно для англичан – по большей части импрессионистов. С 1933 г. наша фирма потихонечку опять начала функционировать. В 1935 г. Америка вышла из кризиса. Через год дела пошли по-настоящему. К 1937 г. отец восстановил запасы; список шедевров достигал 75% докризисного количества…

Любитель живописи из Голливуда

В Париж приехал один американец, он пришел в галерею, представился: Эдвард Дж. Робинсон. Он только что снялся в фильме Джона Форда Весь город говорит об этом. Это был большой успех. Он сказал моему отцу: «Не думайте, что я избалованная кинозвезда. Мои родители были румынские эмигранты, я жил в бедности. Просто мне повезло – я оказался в Голливуде в нужный момент и заработал немного денег. Я давно хожу по музеям. А сейчас у меня есть 200000 долларов, которые я могу потратить». Это была огромная сумма!
Мой отец как раз незадолго до того купил у одного немца из Дрездена целую коллекцию – коллекцию Отто Шмитца. Это были замечательные холсты – по большей части, импрессионистов, они висел на втором этаже галереи. Мы поднялись, чтоб показать Робинсону нашего «Шмитца». Отец не давал ему никаких советов, он просто сказал: «В этой коллекции все полотна перворазрядные». Робинсон внимательно рассмотрел их., а потом выбрал. Сначала он остановился на Черных часах Сезанна. Нынешняя цена этой работы, которая стоила тогда 35000 долларов, 25 миллионов долларов. Потом он выбрал портрет госпожи Сезанн. Последовали два Гогена: чудесные Цветы и Кони на пляже, очень красивая Берта Моризо, изумительный Сера и Гусар на коне Жерико. В общей сложности он отобрал пятнадцать работ, а потом спросил: «И сколько с меня?». Отец совершенно не умел считать, но все-таки назвал какую-то цифру. Робинсон выписал чек, отдал его отцу и ушел. Папа был ужасно рад. Он сказал мне: «Ну-ка пересчитай на всякий случай». Я пересчитал. Как и следовало ожидать, его цифра не имела ничего общего с реальностью. Я объявил ему об этом: «Ты содрал с него слишком много». Отец побелел: «Какой ужас. Иди к нему в отель. Ты должен вернуть ему чек и объяснить, что произошло…». Наверное, не нужно говорить, что такая перспектива меня совсем не радовала.
Я отправился к Робинсону в отель Георг V, он открыл дверь. Я чувствовал себя не в своей тарелке, – он был похож на гангстеров, которых обычно играл в кино, - но сказал ему, в чем дело. Он рассмеялся и сказал: «Я ждал Вас» и выписал новый чек. «Я понял, что ваш отец не силен в арифметике…». С этого момента Эдвард Дж. Робинсон буквально усыновил меня… Позднее он ввел меня в Голливудские круги, представил режиссерам, актерам, продюссерам. Я даже жил у него… Старик Эдвард стал для меня настоящим крестным отцом. Он поставлял нам немало клиентов – весь Голливуд относился в нему с уважением, а к его картинам – с завистью, потому что у этого человека был вкус. Он советовал и одним, и другим, а совет его заключался в трех словах: «Идите к Даниэлю!». Он даже привел в нашу нью-йоркскую галерею Сэмьюэла Голдвина. Да-да, самого Голдвина – «Г» из МГМ. Робинсон взял Голдвина с женой под руку и привел в галерею. Этот Голдвин был большой молчун. А жена у него была умная и смешливая. Они купили с десяток картин, в числе которых Танцующую Жанну Авриль Тулуз-Лотрека. Между 1918 и 1955 гг. мой отец купил и продал эту картину пять раз. Голдвин сказал, что он очень любит Тулуз-Лотрека. Но может быть, ему просто нравился фильм Джона Хьюстона Мулен-Руж?
Вернувшись из Францмм, Робинсон продолжал сниматься в фильмах и покупать картины. В общей сложности я приобрел для него картин на 500000 долларов. Можно сказать, что его коллекция была на 98% составлена у нас.
В 1950-х гг. он вдруг появился в галерее, бледный и несчастный: «Это катастрофа, - сказал он, - я должен все продать». Он был женат на актрисе Глэдис Ллойд, и она решила развестись с ним. Они никак не могли договориться о судьбе коллекции, и адвокаты его жены потребовали ее продать. В ней было около шестидесяти полотен. Я спросил его: «Сколько ты за нее хочешь?». Он считал, что она стоила два с половиной миллиона долларов. Калифорнийский суд постановил, что продать ее имеет право только американский маршан. Распродажей этой коллекции занялся знаменитый нью-йоркский торговый дом Кнёдлер, который предложил Ниархосу участвовать в этой операции…
Незадолго до этого, в 1956 г., Ниархос в первый и последний раз купил у нас картину. У нас был не особенно веселый, но изумительный Эль Греко, которого отец купил у графини де Ля Беродьер. Снятие с Креста, Пьета Эль Греко – никогда в жизни я не видел Эль Греко прекраснее. По правде говоря, мы не знали, кому его предложить. Одного из наших нью-йоркских продавцов вдруг озарило: «Эль Греко нужен грекам!». Мы связались с Ниархосом. Они пришел в галерею, рпобыл там десять минут, посмотрел этого Эль Греко и ушел, не сказав ни слова. Мы подумали: «Мимо!». Но через неделю раздался телефонный звонок. Звонил Ниархос: «Сколько вы просите за картину?». Я подумал: «А-а-а, так-то лучше». Отец заплатил за Пьету 100 миллионов старых франков. Я назвал ему цену, эквивалент 120 миллионов франков в долларах. Он взял ее. Ниархос покупал картину в первый раз в жизни. 120 миллионов для него ничего не значили. Он вынул из кармана пачку банкнот и сказал, засмеявшись: «У меня всегда под рукой десять миллионов долларов наличными». Настоящий махараджа… Ведь это как если бы кто-нибудь объявил вам, что у него всегда при себе 2 миллиарда долларов в чемоданчике… Уходя, Ниархос бросил мне: «Если у вас будет что-нибудь необыкновенное, звоните мне без колебаний». Однажды появился замечательный Рембрандт, я позвонил Ниархосу, но Рембрандт его не заинтересовал. Напрашивался вывод: «Это был просто грек, которому был нужен Эль Греко». Однако…
Торговый дом Кнёдлер обратился к Ниархосу. Тот пришел к ним, осмотрел коллекцию Робинсона, сказал: «Я беру ее» и тут же расплатился, как если бы она стоила два с половиной франка. Нужно сказать, что коллекция Робинсона составила центральный драгоценный камень, ядро, сердце коллекции Ниархоса. Впоследствии он покупал полотна за 20 миллионов долларов, но ни одну нельзя было сравнить с картинами Робинсона. Во всяком случае, ни одна не превосходила их. После смерти Ниархоса мне доверили оценку его коллекции. Одна только «коллекция Робинсона» стоила 500 миллионов долларов, если бы ее продали в спешке, 600 миллионов, если бы ее продажу хорошо подготовили. Что я хочу сказать? Мы не ошиблись, подбирая для него холсты. И старик Эдвард знал это.
Получив свои два с половиной миллиона долларов, он срочно поехал в Нью-Йорк и скупил все, что ему удалось, на всю всю сумму. Он не изменился, только отпустил себе бородку. В нем не было горечи. Когда я процитировал ему Ива Миранд: «Есть люди, которые пьют молочко от бешеной коровки. Что до меня, то я на ней женился!», от хохота он держался за живот. Что интересно: его бывшая жена тоже пришла ко мне, она спросила: «Скажите, а как можно составить себе коллекцию? Как он это сделал?». Но эта история осталась без продолжения.
Эдвард Дж. Робинсон сохранил верность импрессионистам. Цены на них были уже не те, и он выбирал холсты поскромней, но высокого качества. Он хорошо покупал – чудесных маленьких Дега, замечательные акварели Сезанна. Его сын погиб от передозировки, и у него осталось только искусства. Однажды он участвовал в телепередаче «Sixty Four Thousend Dollar Question» (« Вопрос на шестьсот сорок тысяч долларов »), сюжетом опросника была живопись. Он ответил на все вопросы. Он знал все.
До конца жизни Эдвард относился к нам с благодарностью и нежностью. Он любил вспоминать о своей поездке в Париж и о чудесном дне, когда он переступил порог галереи… «Ты помнишь, Даниэль, в тот день…». И он заключал: «Мне повезло, что вашу галерею я посетил первой».
Это человек, который имел для меня большое значение…

Вильденштайн против Вильденштайна

Дедушка умер 24 апреля 1934 г. В последний год жизни дед не обедал с нами. И умер он наверху, в своей спальне. Это было ужасно… Его последние слова были обращены ко мне, со временемони приобрели драматическую интенсивность… Он просто сказал мне: «Почитай отца и мать». Мне было тогда семнадцать лет. Я не ладил со своими родителями, и он знал это. Мог ли он сказать мне это, не думая о самом себе? Означает ли эти слова, что сам он простил своим родителям? Что его страшная тайна разбила его жизнь. Я не знаю. Свою трагедию дедушка унес с собой в могилу…
Бабушка очень скоро последовала за ним…
Смерть ее была тяжелым ударом для отца. Именно этот момент выбрала его сестра Элизабет, чтобы подать на него в суд. Она требовала половину картин. А это означало смертный приговор галерее Вильденштайн. Отец был готов убить ее, и я должен признаться, что понимал его. Муж моей тетки, Параф, был бездельником. У них были две дочери, некрасивые, но не злые – обе они остались бездетными. Мы виделись очень редко, иногда они приходили к нам на воскресный обед. Одна из них вышла замуж на швейцарца, владельца больших магазинов, вторая – за довольно известного художника сюрреалиста, Курта Зелигмана, и они переехали в Америку.
В отличие от моего отца, тетка никогда не работала со своими родителями. Собственно, он вообще никогда не работала. Но у нее были картины, чудесные картины, подаренные ей моими дедушкой и бабушкой. Она получила свою часть наследства еще при жизни своих родителей. Но она требовала половину всех запасов… Она открыла на улице Берри – галерею Элизабет Вильденштайн. Исключительно чтобы насолить моему отцу. И он действительно страдал ото всей этой истории. Он бился изо всех сил, чтобы преодолеть последствия кризиса 1929 г.; он только начал восстанавливать запасники галереи; а главное – он только что потерял свою мать… И в это самое время родная сестра закатила ему процесс, который длился четырнадцать лет… В конце концов тетке надоели все эти судебные процедуры. Отец уступил ей несколько картин, и все пришло в порядок.

Почему отец купил это?

Два человека, которых я лбил больщше всего на свете, покинули меня. Без дедушки и бабушки жизнь остановилась. Я был несчастен. Я чувствовал себя потерянным. И само собой разумеется, я перестал учиться.
Wildenstein recalatus necesse est. Вильденштайн должен быть оставлен на второй год – так пел мой учитель латыни. В моем дневнике были удивительные пометки. директор написал: «Бездельничал весь год. Не должен показывать никаких признаков утомления». Когда я сказал отцу, что сдал первую часть экзамена на бакалавра, он совершенно не растрогался: «А что, ты мог не сдать?» - у него на языке всегда было ласковое слово… А ведь этот успех на экзаменах представлял собой самое настоящее чудо. Я ничего не знал. Естественно, на следующий год я провалил вторую часть и все лето провел с репетиторами. Там я познакомился с Кристианом Галеа, наследником Воллара, который стал моим другом на всю жизнь.
Почти каждый вечер я возвращался домой утром. Я делал все, чтобы досадить отцу. Постоянные гулянки, Бугатти, девицы и ночные клубы… Самый шикарный был Флоренция, на улице Бланш. Вообще все происходило на Монмартре. Я проводил время с жуликоватыми типами – мне бы не понравилось, если бы мои дети водились с такими людьми. Мы все были очень элегантны… Меня одевал Бёглер, портной дедушки – потом он исчез с горизонта… ]мы ходили на оперетты Мориса Ивена, Рейнальдо Ана… Мы аплодировали Морису Шевалье в Фоли-Бержер. И джаз… Я был без ума от джаза. Записи американских оркестров я знал по пластинкам – в Париже тогда еще их не было, но были великолепные английские музыканты: Джен Хилтон и его Гранд-Оркестр. Он выступал в театре Елисейских Полей, однажды он даже дал гала в Опере. Джаз в Опере. Смокинги и бабочки. Все были во фраках, я могу вам это сказать – я там был…
Я возвращался к трем-четырем часам ночи. В восемь часов утра я уже сидел в кабинете секретарши, читал корреспонденцию, смотрел каталоги. Я делал это не потому, что хотел понравиться отцу, нет, я это делал для себя. Я ни у кого ничего не спрашивал. Но я внимательно разглядывал каждую новую картину, которую доставляли в галерею и задавал себе единственный верный вопрос: «Почему папа купил ее?». Иногда я не находил ответа. Учиться профессии лучше с наставником. Увы, это было невозможно. Мы с моим отцом никогда не дрались, но ругались постоянно. Я орал: «Если ты не можешь примириться с тем, что я не похож на тебя, иди к чертовой матери!». Я не похож на него. У меня в голове нет репродукций миллионов гравюр. Если у меня возникает вопрос всвязи с Фра Анджелико, я иду штудировать пятитомник. И не вижу в этом ничего трагического. Но в то время я нервничал, я все время взрывался. Мать не оставалась безучастной, она говорила отцу: «Это ты ввиноват! Ты ему ничего не объясняешь!» - она защищала своего детеныша… Иногда мне было невмоготу. Я уходил из дома. А возвращаясь дней через десять, не узнавал отца: в нем появлялась человечность, он становился мягким и внимательным, он слушал меня. Как будто страх потерять меня излечивал его от неврозов. О потом все возвращалось на круги своя…

Жорж Вильденштайн и сюрреалисты

Отец чуть не купил культурный ежедневник, который назывался Comoedia. Пресса и издательства интересовали его все больше, а дела галереи – все меньше. В 1930 г. он начал издавать Beaux-Arts. Еще в 1928 г. он купил у Теодора Райнаха La Gazette des Beaux-Arts. Отец очень восхищался этим Райнахом. Он был членом Института. Он знал все. Он знал даже арамейский язык. Он преподавал в Коллеже Франции. Когда у него была там лекция, он приводил своего шофера в зал, потому что там не было ни одного ни одного слушателя. Отец очень гордился тем, что он продал ему, торговцу, эту Газету: как будто его наградили орденом Почетного Легиона. Он боготворил эту Газету. Она достигла тиража в 4000 экземпляров. Отец всегда следил, чтобы в ней не печаталось фотографий полотен, которые могли появиться на рынке, это было для него делом чести – и я продолжил эту традицию. Эта Газета не должна была стать торговым инструментом, ее нельзя было использовать, как боевое оружие. В ней затрагивались фундаментальные вопросы исскуства, и иллюстрировались они оригинальными гравюрами и музейными репродукциями. Газета была его детищем, и он любил ее больше, чем своих собственных детей.
С 1930 г. он стал интересоваться сюрреалистами, и это неудивительно. Мой отец всегда был интеллектуалом, поддерживающим связь с художественными движениями. Может быть, это помогало ему не опустить руки перед чудовищным кризисом 1929 г… Сюрреалисты тоже были интеллектуалами. Что еще важнее, они были большими штниками – правда, потом некоторые из них стали принимаь себя за сверхчеловеков… Моему отцу нравилась эта среда – он всегда любил людей, съехавших с рельсов. Он был очень близок с Бретоном. После смерти дедушки вся эта банда стала регулярно приходить к нам обедать. Там был Жорж Батай, - позже они с отцом вместе издавали книги и журналы – Макс Эрнст, у которого отец покупал картины, Анрде Масон, Мишель Лейрис и очень забавный Марсель Дюшан; отец не купил его Писсуара, он вообще у Дюшана никогда ничего не покупал – ведь он не занимался торговлей мебелью… Там был Дали. И гвоздь программы – там был Дали. Дали отец любил больше всех. Вскоре Бретон, Дюшан и Дали уговорили его организовать большую выставку сюрреалистов, которая состоялась в 1938 г. Хотел бы напомнить, что смотреть посетителям этой выставки пришлось нелегко – их всех заставляли положить на голову мешок с углем!.. Сюрреалисты поклялись отцу: «После выставки мы пойдем спать. Мы умрем. Нам наплевать. Наше слово останется в веках». У меня было впечатление, что я присутствую при похоронах Пиноккьо. Это было великолепно! Папа все сделал, как они хотели. Я присутствовал при организационных работах, они продолжались более полутора лет. Отец пошел к Пикассо и сказал ему: «Ты самый сюрреалистический изо всех, ты должен нарисовать нам картину!». И Пикассо нарисовал. Безумие… Выставка открылась у нас, в доме 140 по улице Фобур Сент-Онорэ, в галерее Изящных искусств. Теперь там находится наша библиотека. Это здание сообщается с нашим домом. На выставке было много огромных экспонатов, разместить их все в галерее оказалось невозможно, и некоторые работы были выставлены у нас дома! Во дворе стояли знаменитые такси, которые заливало водой. Везде были навалены мешки с углем. Выставка была – сдохнуть со смеху! Хорошо, что дедушка ее не видел, он бы такого не пережил… Хотя вообще-то не это еще вопрос. Скорее всего, он бы посмеялся от души.
Дали был любимчиком моего отца. Этот Дали был совсем не сумасшедшим, о нет! Тот еще был хитрец – отлично играл свою роль на публику. Роль шута. Чтобы поддержать его, папа покупал у него работы. Отец всегда заботился о нем. В некотором смысле он был его артистическим директором. Это он послал Дали к Жюльену Леви, знаменитому нью-йоркскому маршану современного искусства, и в 1941 г. тот организовал Дали его первую выставку в Америке. В то время Дали едва сводил концы с концами. Он пытался получить заказы на портреты, но у него ничего не получалось. Мой отец сказал ему: «Ты все делаешь не так. Нужно придумать что-нибудь этакое, чтоб тебя заметили. Сделай что-нибудь сногсшибательное!». Получив приглашение от Уитни, прославленных коллекционеров и невероятных снобов, Дали заявился на прием в пижаме и с козой на поводке, по дороге разбив камнем витрину Тиффани. Вот что он придумал в смысле сногсшибательного. И тут его правда заметили. Папа указал ему, в каком направлении действовать. А тот уж сам придумал конкретные операции. Нет, правда, не может же быть, чтоб мой отец сказал ему: «Надень свою парадную пижаму. Не забудь козу. А вот тебе камень, держи: когда пойдешь к Уитни, запусти-ка его в витрину Тиффани!..».