Как ни странно, Юрий Нагибин одной фразой отметил те черты в облике Соломона Шустера, которые оценивались современниками как пижонство или, в лучшем случае, как дендизм советского извода. Тут следует заметить, что, отличаясь от окружающих, Шустер в этом всё же не был одинок. Толпа на премьерных показах в фойе ленинградского Дома кино всегда вызывала ассоциации с массовкой Феллини и лишь потом по отдельным чертам вынуждала вспомнить о прописке. Но внешность Шустера и тогда была «чересчур» и тянула уже на двойное духовное гражданство.
Замшевая куртка, неспешная походка. Сутулость и явная гипертрофия грудной клетки делали его похожим на скрипача с картины Яковлева; тугой крахмал дорогой сорочки, расцвеченный бабочкой, — не пошлым «халдейским» кис-кисом на резинке, а собранной сложным и благородным узлом, искусство завязывания которого преподал Шустеру старый коллекционер Блох. Какие-то немыслимые бостоновые костюмы и касторовые пальто, твидовые пиджаки и крылатки, существовавшие вне советских представлений о моде и поэтому выпадавшие из неё, как какой-нибудь гиматий.
Александр Бенуа однажды написал на своей визитке — «служитель Аполлона». Не меньше оснований было сделать нечто подобное и у Соломона Шустера, безусловно, относившегося к коллекционированию очень серьёзно. Сейчас трудно реконструировать начало его собирательского пути. Сколько было на этой дороге всем знакомого противодействия родительским ценностям, сколько окрыляющего чувства обретения новых, недоступных его отцу горизонтов. Несомненно, эта проблема — скрытое соперничество и одновременно продолжение семейной традиции — существовала. Об этом говорит и знаковый для прагматичного Шустера акт безвозмездной передачи в Эрмитаж лучших вещей отцовского собрания, и постоянная полемика, звучавшая в его высказываниях и писаниях по отношению к классическим образцам.
Это сосуществование с классикой становилось ясным всякому, кто переступал порог шустеровской квартиры — анфилада нескольких комнат, некогда ампутированных от большого барского тела и переживших тридцать пять лет коммунального ада, а потом восстановивших иллюзию суверенитета благодаря цепочке неравноценных обменов. Кстати, один раз в качестве доплаты участвовали деньги, полученные от Русского музея за хрестоматийный, почти трехметровый, машковский «Автопортрет с портретом Кончаловского». (Любопытно, какие хоромы можно было бы воздвигнуть сейчас на деньги от этой картины?)
Всем заинтересованным лицам Москвы и Ленинграда Соломон Шустер был известен как собиратель фигуративной русской живописи ХХ века «левее Мира искусства». Но первое, что видел посетитель в его спальне (куда попадали непосредственно из прихожей!), была огромная, неподъёмная даже на взгляд Мадонна болонской школы в колоссальной чёрной резной раме. Окружённая сонмом ангелов, кающихся магдалин, иродиад и юдифей с отрезанными головами в руках и на блюдах картина знаменовала собой исток, начало шустеровской коллекции. То, от чего он отталкивался и к чему всё же до конца своих дней сохранил детское уважение. Об этом же говорил неизменно занимавший почётное место парадный портрет Игнатия Шустера кисти Владимира Маковского. Это была единственная картина из коллекции Абрама Игнатьевича, отца Соломона, удостоившаяся чести съездить с владельцем в эвакуацию из осаждённого города и благополучно вернуться обратно.
В этом пиетете, в этом внимании к фамильной, мемориальной, исторической или, если угодно, литературной стороне сосредоточена одна из важнейших черт шустеровской коллекции. Она существовала не в вакууме, напротив, была окружена не менее важными собраниями Окунева, Чудновского, Блоха, Палеева, Лойцянского, Эзраха, Рыбакова… Но внимание к истории и бытованию вещи, её правильной атрибуции, характеристике изображенного лица — если речь шла о портрете — у Шустера было исключительным. Если в большинстве случаев собрания — как, например, поразительного качества коллекция Чудновских — висели на стенах, то у Шустера в экспозиции была видна лишь одна сотая часть айсберга. Всё остальное было своего рода творческой лабораторией, где выстраивались гипотезы, подтверждалось или опровергалось авторство, в поисках справок переворачивались горы литературы. В какой-то степени собирательский профессионализм Шустера проявлялся как раз в работе с «непонятными» и отвергнутыми работами. В этом заключался смысл его почти ежедневных объездов магазинов и лавчонок перестроечного Ленинграда, когда очередные социальные коллизии вымыли на рынок довольно много интересных вещей. В этом же и его поразительное внимание к заинтересованному собеседнику (пускай даже юнцу), в котором Шустер всегда видел коллегу и товарища по «высокой болезни» — коллекционированию. Демонстрация полотен его собрания всегда сопровождалась вопросами о том, что думает зритель о качестве живописи, о модели, о времени создания картины. Высоким профессионализмом объяснялись его исследование происхождения картин, переписка с музеями и частными лицами, штудирование телефонных книг и ведомственных справочников, просмотр бесконечных разновременных изданий, альманахов и сборников.
Обыденное мнение всегда представляет собирателя или чудаком, игнорирующим ценности своего времени и выигрывающим неизвестно что по гамбургскому счету, или прагматичным предпринимателем, инвестирующим в искусство. Применительно к Соломону Шустеру эти соображения явно неверны. Безусловно, первое, чем он руководствовался, — это эстетические критерии. Столь же безусловно, что критерии эти, во всяком случае сначала, были во многом шестидесятническими, немного поверхностными и наивными, построенными на отторжении набивших оскомину представлений о «русском реализме».
В такой же степени несомненно, что со временем его «чувственный эстетизм» вошёл в противоречие с его любовью к подлинной истории и со стремлением к упорядоченной систематизации предметов собрания, поискам корней. Отсюда внимание к мастерам второго плана, к их биографиям, не столько даже к приобретениям, сколько к неудачам и потерям. К несостоявшимся судьбам, забытым именам, растоптанным жизням. Шустер мог часами сидеть в какой-нибудь комнате ленинградской коммуналки, выспрашивая у беспамятного потомка давно ушедшего художника особенности биографии его предка, или мчаться в деревню, где на чердаке ждал архив всеми забытой Надежды Лермонтовой.
В этой же плоскости лежит и пристальный интерес Шустера к художникам русской эмиграции. Не только к известным именам и устойчивым репутациям, но и к почти незнакомым в то время фигурам. Ещё до всякого изменения политической конъюнктуры он умудрился разыскать в Москве родственников Павла Челищева, получивших после смерти живописца часть его наследства. Как только появилась возможность, он одним из первых стал активно покупать русские вещи за границей. Причём не только на аукционах и у дилеров, но и непосредственно у потомков, предвосхищая «подвиги» новых русских галеристов.
Нет сомнений, что помимо понимания материального, престижного и эстетического статуса коллекции, он осознавал общекультурную ценность своего увлечения. Именно поэтому, как только появилась возможность, он включился в работу Российского фонда культуры по организации выставок из частных собраний. Этим, наверное, определялась и его довольно поздно возникшая потребность записывать истории своих находок. Частью он публиковал их в дружески настроенном к нему журнале «Наше наследие», остальное писал в стол. Что не ложилось на бумагу, то проговаривалось, до бесконечности шлифуясь в устном пересказе, обретая всякий раз новые детали и подробности.
Совершенно не чуждый радостям жизни, любитель карт, хорошего табака, вина и комфорта, Шустер казался воплощением гедонизма. Его друзья, связи, пристрастия, какая-то особая укоренённость в мире вещей, знание, даже «знаточество» предметов, разводили его с метафизикой, делали неуместными любые разговоры с ним на эту тему. Но вот он ушёл, и многое в его деятельности вдруг стало обретать объём, глубину и значительность. Какие-то поверхностные размышления и находки Шустера через десять лет проросли затейливыми интерпретациями, его оценки и атрибуции для кого-то стали почти эталонными, а обыденная ленинградско-московская жизнь коллекционера постепенно оказывается объектом чуть ли не академического изучения. Становится понятным, что сам Шустер обо всём этом знал, а если не знал, то догадывался, пытаясь сохранить для окружающих то, что мог сохранить лишь он один. Когда он умер, один из близких высказал немного парадоксальную мысль о посмертной его судьбе, предположив, что вне предметного окружения ему, очевидно, будет «бесконечно скучно». По прошествии десяти лет хочется думать, что это не так. Наверное, «там» Соломон Абрамович Шустер, соприкоснувшись с «идеями вещей» и первообразами картин, наконец, обрел последнее знание.
http://www.iskusstvo-info.ru/2005/5/06_66_73.htm
По теме:книга,автор С.Шустер "Профессия коллекционер"
http://forum.artinvestment.ru/showpo...85&postcount=2