В начале XX века "примитивное" искусство Африки - благодаря присущей ему экспрессии, таинственной внутренней силе и свободе в обращении с формой - вызвало мощную волну энтузиазма у европейских художников, подсказав им пути обогащения выразительных средств.
"Освоение" африканской пластики шло разными путями: если у крупнейших мастеров модернизма импульсы, полученные от африканского искусства, становились - после глубокой внутренней переработки - элементами формирования нового стиля, то творчество менее сильных художников отражало моду на африканский примитив посредством практики, которую сегодня назвали бы постмодернистской - т.е. через цитирование, использование скульптур и масок в качестве экзотического антуража. Такая практика, выражавшая лишь удивление от африканских артефактов, никоим образом не могла повлиять на пути развития западного искусства.
Таким образом, примитивное искусство Африки вошло в кровь и плоть новой европейской культуры не непосредственно, а в "переваренном" авангардом виде, под воздействием творчества художников, сумевших органически усвоить уроки африканцев.
Когда мистический дух авангарда и сюрреализма в значительной мере выветрился, ощущение магической силы художественных форм африканской пластики перестало вдохновлять европейское искусство. После тридцатых годов 20го века маски и фетиши уже не удивляли Запад, хотя они и остались ходовым антикварным товаром, вызывающим суеверную опаску.
Со второй половины 20го века вавилонская башня западной культуры, попытавшейся аккумулировать в себе потенции мировых культур всех времен и народов, начала рушиться под собственной тяжестью. Ее несущая конструкция - представление о духовной стороне действительности - была постепенно подточена ржавщиной позитивизма. Когда пыль от падения рассеялась, культура обнаружила себя в "состоянии постмодерна". На практике это означало энтропию смыслов, зафиксированную в известных тезисах о смерти Бога, смерти автора, смерти искусства. Заменив понимание интерпретацией, новая эпоха сделала какой-либо труд души непрактичным излишеством. Настал рай земной для функционеров от искусства - критиков, кураторов, художников...
Конечно, это лубочная картинка. (Лет через 20-30 историки расскажут нам о героях сопротивления постмодернизму, постмод-андеграунде и т.п..
)
Тем не менее, это отступление позволяет объяснить, почему во второй половине 20 века существенные характеристики африканской пластики не уже не вызывали у художников Запада того живого отклика, который был обычен для начала прошлого века. Постмодернистский художник почти утратил специфическую чувствительность, позволяющую видеть в африканском искусстве нечто большее, чем мотивы для стилизаций.