Художник вспоминал в 1920 году: «Вторая картина моя была написана вот по какому вдохновению. Стою я однажды летом на краю провинциального города. Вечереет. Кто-то идет от города. Вижу — с ружьем. Наплевать, думаю, — не страшно, есть всякие бумажки. Подходит. Тупо глядит. Наконец, мысли его собираются и с огромным трудом выбрасывают вопрос:
— Чаго тута стоишь?
— Картину пишу — не мешай.
— А може планты списываешь?
— Говорю, картину пишу. Рожь. А вон и город.
— А пачпорт еся?
— Есть, говорю, ты посиди, пока кончу, а потом и поговорим.
Молчит человек с ружьем. Физиономия непривлекательная. Смотрит исподлобья…
Эта физиономия мне запомнилась сильно. Ее-то я изобразил в “Автопортрете”…
Огромный холст. Стою во весь рост. Больше натуральной величины. На краю города. Связан по рукам канатом. В глазах жажда творческая и гнев. В руках палитра и кисть. Вечереет. За плечом у меня — физиономия. На ней как раз те же вопросы и та же глупость, плавающая в наглости. Находили физиономию очень схожей с одним комиссаром. Было неудобно оставить. Убрал. Какая уж тут “политика”! Просто было сильно. Сильно до жути! В Зимнем дворце эта вещь особенно была заметна. “Фармацевты”, таская за собой по загаженному паркету серую толпу, быстро мелькали мимо этого портрета, не произнося ни слова. И однажды, присутствуя тут же, укрывшись статуей, я подслушал разговор комиссаров:
— А ведь он революционер, и настоящий…»
|