[Art-lover]

Ответственность за возникновение абстракционизма должна быть возложена на женщин.
Разумеется, нельзя отрицать в этом деле вины Платона (см.

Сообщение от nikola

Платон - предвестник абстракционизма.

- но, учитывая возраст и заслуги, старика можно амнистировать.

Первый получивший всемирную известность шедевр абстрактной живописи - "Портрет Катрин Леско, куртизанки" (закончен не позднее 1832 г.) - был инспирирован стремлением воплотить на холсте абсолютный идеал женской красоты.
Увы, этот итог творческих поисков знаменитого французского художника Френхофера, до нас не дошел.
Почему так случилось нам известно из записок младшего современника Френхофера некоего Оноре де Бальзака.

- Входите, входите! - сказал им старик, сияя счастьем. - Мое
произведение совершенно, и теперь я могу с гордостью его показать. Художник,
краски, кисти, полотно и свет никогда не создадут соперницы для моей Катрин
Леско, прекрасной куртизанки.
Охваченные нетерпеливым любопытством, Порбус и Пуссен выбежали на
середину просторной мастерской, где все было в беспорядке и покрыто пылью,
где тут и там висели на стенах картины. Оба они остановились сначала перед
изображением полунагой женщины в человеческий рост, которое привело их в
восторг.
- О, на эту вещь не обращайте внимания, - сказал Френхофер, - я делал
наброски, чтобы изучить позу, картина ничего не стоит. А тут мои
заблуждения, - продолжал он, показывая художникам чудесные композиции,
развешенные всюду по стенам.

Читать дальше... 

При этих словах Порбус и Пуссен, изумленные презрением Френхофера к
таким картинам, стали искать портрет, о котором шла речь, но не могли его
найти.
-- Вот, смотрите! - сказал им старик, у которого растрепались волосы,
лицо горело каким-то сверхъестественным оживлением, глаза искрились, а грудь
судорожно вздымалась, как у юноши, опьяненного любовью. - Ага! - воскликнул
он, - вы не ожидали такого совершенства? Перед вами женщина, а вы ищете
картину. Так много глубины в этом полотне, воздух так верно передан, что вы
не можете его отличить от воздуха, которым вы дышите. Где искусство? Оно
пропало, исчезло. Вот тело девушки. Разве не верно схвачены колорит, живые
очертания, где воздух соприкасается с телом и как бы облекает его? Не
представляют ли предметы такого же явления в атмосфере, как рыбы в воде?
Оцените, как контуры отделяются от фона. Не кажется ли вам, что вы можете
охватить рукой этот стан? Да, недаром я семь лет изучал, какое впечатление
создается при сочетании световых лучей с предметами. А эти волосы - как они
насыщены светом! Но она вздохнула, кажется!.. Эта грудь... смотрите! Ах, кто
перед ней не опустится на колени? Тело трепещет! Она сейчас встанет,
подождите...
- Видите вы что-нибудь? - спросил Пуссен Порбуса.
- Нет. А вы?
- Ничего...
Предоставляя старику восторгаться, оба художника стали проверять, не
уничтожает ли все эффекты свет, падая прямо на полотно, которое Френхофер им
показывал. Они рассматривали картину, отходя направо, налево, то становясь
напротив, то нагибаясь, то выпрямляясь.
- Да, да, это ведь картина, - говорил им Френхофер, ошибаясь
относительно цели такого тщательного осмотра. - Глядите, вот здесь рама,
мольберт, а вот наконец мои краски и кисти...
И, схватив одну из кистей, он простодушно показал ее художникам.
- Старый ландскнехт смеется над нами, - сказал Пуссен, подходя снова к
так называемой картине.- Я вижу здесь только беспорядочное сочетание мазков,
очерченное множеством странных линий, образующих как бы ограду из красок.
- Мы ошибаемся, посмотрите!.. - возразил Порбус. Подойдя ближе, они
заметили в углу картины кончик голой ноги, выделявшийся из хаоса красок,
тонов, неопределенных оттенков, образующих некую бесформенную туманность, -
кончик прелестной ноги, живой ноги. Они остолбенели от изумления перед этим
обломком, уцелевшим от невероятного, медленного, постепенного разрушения.
Нога на картине производила такое же впечатление, как торс какой-нибудь
Венеры из паросского мрамора среди руин сожженного города.
- Под этим скрыта женщина! - воскликнул Порбус, указывая Пуссену на
слои красок, наложенные старым художником один на другой в целях завершения
картины.
Оба художника невольно повернулись в сторону Френхофера, начиная
постигать, хотя еще смутно, тот экстаз, в котором он жил.
- Он верит тому, что говорит, - сказал Порбус.
- Да, друг мой, - ответил старик, приходя в себя, - верить необходимо.
В искусство надо верить и надо сжиться со своей работой, чтобы создать
подобное произведение. Некоторые из этих пятен тени отняли у меня немало
сил. Смотрите, вот здесь, на щеке, под глазом, лежит легкая полутень,
которая в природе, если вы обратите на нее внимание, покажется вам почти
непередаваемой. И как вы думаете, разве этот эффект не стоил мне неслыханных
трудов? А затем, мой дорогой Порбус, рассмотри-ка внимательней мою работу, и
ты лучше поймешь то, что я говорил тебе относительно округлостей и контуров.
Вглядись в освещение на груди и заметь, как при помощи ряда бликов и
выпуклых, густо наложенных мазков мне удалось сосредоточить здесь настоящий
свет, сочетая его с блестящей белизной освещенного тела, и как, наоборот,
удаляя выпуклости и шероховатость краски, постоянно сглаживая контуры моей
фигуры там, где она погружена в полумрак, я добился того, что бесследно
уничтожил рисунок и всякую искусственность и придал линиям тела
закругленность, существующую в природе. Подойдите поближе, вам виднее будет
фактура. Издали ее не разглядишь. Вот здесь она, полагаю, весьма достойна
внимания.
И кончиком кисти он указал художникам на густой слой светлой краски...
Порбус похлопал старика по плечу и, повернувшись к Пуссену, сказал:
- Знаете ли вы, что мы считаем его подлинно великим художником?
- Он более поэт, чем художник, - сказал серьезно Пуссен.
- Тут вот, - продолжал Порбус, дотронувшись до картины, - кончается
наше искусство на земле...
- И, исходя отсюда, теряется в небесах, - сказал Пуссен.
- Сколько пережитых наслаждений на этом полотне! Поглощенный своими
мыслями, старик не слушал художников: он улыбался воображаемой женщине.
- Но рано или поздно он заметит, что на его полотне ничего нет! -
воскликнул Пуссен.
- Ничего нет на моем полотне? - спросил Френхофер, глядя попеременно то
на художника, то на мнимую картину.
- Что вы наделали! - обратился Порбус к Пуссену. Старик с силой схватил
юношу за руку и сказал ему:
- Ты ничего не видишь, деревенщина, разбойник, ничтожество, дрянь!
Зачем же ты пришел сюда?.. Мой добрый Порбус, - продолжал он, поворачиваясь
к художнику, - а вы, вы тоже насмехаетесь надо мной? Отвечайте! Я ваш друг.
Скажите, я, может быть, испортил свою картину?
Порбус, колеблясь, не решался ответить, но на бледном лице старика
запечатлено было столь жестокое беспокойство, что Порбус показал на полотно
и сказал:
- Смотрите сами!
Френхофер некоторое время рассматривал свою картину и вдруг зашатался.
- Ничего! Ровно ничего! А я проработал десять лет! Он сел и заплакал.
- Итак, я глупец, безумец! У меня нет ни таланта, ни способностей, я
только богатый человек, который бесполезно живет на свете. И мною, стало
быть, ничего не создано!
Он смотрел на свою картину сквозь слезы. Вдруг он гордо выпрямился и
окинул обоих художников сверкающим взором.
- Клянусь плотью и кровью Христа, вы просто завистники! Вы хотите
внушить мне, что картина испорчена, чтобы украсть ее у меня! Но я, я ее
вижу, - кричал он, - она дивной красоты!

... Френхофер задергивал свою Катрин зеленой
саржей так же спокойно и заботливо, как ювелир задвигает свои ящики,
полагая, что имеет дело с ловкими ворами. Он окинул обоих художников угрюмым
взором, полным презрения и недоверчивости, затем молча, с какой-то
судорожной торопливостью проводил их за дверь мастерской и сказал им на
пороге своего дома:
- Прощайте, голубчики!
Такое прощание навело тоску на обоих художников.

На следующий день Порбус, тревожась о Френхофере, пошел к нему снова
его навестить и узнал, что старик умер в ночь, сжегши все свои картины..

Париж, февраль 1832 г.

Оноре де Бальзак. Неведомый шедевр.
(Человеческая комедия, Философские этюды).

Помещенный выше отрывок по праву должен открывать любые антологии абстрактного искусства.
Как видно из этого этюда, идея выделения абстрактной живописи из реалистической с самого начала несла отпечаток трагизма. Позиции фигуратива были столь неколебимы, что совершивший радикальный прорыв художник мог скорее усомниться в своем рассудке, нежели в догмах традиции. А восточная мудрость "нельзя создать что-либо великое без того, чтобы не сойти с ума", в бальзаковскую эпоху еще не была, как ныне, руководством к действию...