[Тютчев]

МОЛОДЧЕСТВО

1842

Свеаборг, старинная шведская крепость, когда-то грозная, разбросан на каменистых островах, защищая проход в Гельсингфорс - столицу Финляндии. Рейд его глубок и удобен, вход же узок и лежит между рядами сильных батарей. После чего слева расположена крепость со всеми портовыми крепостными постройками. Все они старые по типу и применены к жилью по необходимости дать приют флотской бригаде. Матросы размещались по-экипажно на блок-шифах, для того устроенных, и небольшая часть на островах. Торговля здесь самая убогая. Селёдка да табак - "Якорь" и "Незабудка", очень подлые. Тогда курили трубку. Булочная тоже не хороша, так что всё возили из Гельсингфорса. Офицеры размещались в флигелях или казематах, переделанных в жильё, длинных и нескончаемых. Ядро централизации был флигель "Глагол", выстроенный в виде буквы "Г". В нём происходили всякие офицерские безобразия и бесчинства. Пьянство было всеобщее. Пили, конечно, водку анисовую, а кто побогаче покупали иногда канки, флягу в три бутылки, мадеру и херес жгучего свойства не хуже Соболевского (Ярославского). Был здесь клуб офицерский в Густав-Сверже. В нём плясали. По два раза в месяц давались плохие концерты и гнусные по стряпне обеды. Собиралась туда публика всегда пехтурой, ибо на весь город была только одна губернаторская карета, развозившая и привозившая почётных дам. Остров невелик, но всё-таки сборы были часа два, а мы, грешные, во дни слякоти и дождя езжали в клуб на вестовых. Мы с братом жили в новом флигеле. Это здание было поудобнее, хотя тоже с сквозным коридором и сильным сквозняком.

Читать дальше... 

"Кому быть повешенным, тот не утонет" - говорит пословица. Так и со мною случилось. Любил я бегать на коньках. Вот только что затянуло рейд льдом гладким, как зеркало, как приходит ко мне мой товарищ и друг Эйлер и мичман фон-дер Рекке. Побежим в Гельсингфорс завтракать. Побежали. Ступили на лёд, тонкий и гибкий, он почти волной гнулся под ногами, а потому порешили не бежать рядом. Вдруг у меня ремень отстегнулся и стал попадать под конёк. Я остановился, исправил повреждение и только дал два-три бойких шага, чтобы догнать товарищей, - провалился под лёд. Вынырнул, начинаю пробовать выйти из полыньи, но лёд подламывается, и я чувствую, что начинаю тяжелеть. По счастью, товарищи оглянулись и, видя меня в проруби, подбежали. Эйлер догадался первый, ловко подкатил мне палку, за ним Рекке сделал тоже, и тогда, кладя её плашмя на лёд, я разрешил свою тяжесть на большую площадь и Бог помог мне выкарабкаться, и я опрометью покатился обратно в Свеаборг. Пути было минут на 12-15. Достигнув берега, обледенелый, сбросил пальто, которое встало стоймя на снег, отвязал коньки, тут же их бросил и побежал домой. Руки мои трескались, и текла кровь, за ушами то же было. Брат мой Николай Петрович встретил меня в ужасе, но, придя в себя от радости, что жив, ничего другого не нашёл лучше, как вкатить в меня 2 стакана рому. Скоро я охмелел, сделался весел и лёг спать. Спал до 7 часов вечера и проснулся как встрёпанный, а так как вечером в клубе танцевали, то взял потогонную ванну со всех вальсов, галопов и полек, что избавило меня от всяких осложнений получить горячку, тиф или что другое. С тех пор я бросил бегать на коньках, да и хорошо сделал.

На Масленице устроили горы. Всё лучшее общество собралось кататься. В этом деле я тоже был мастак. Посадить почти на лету барыню на перед салазок и спуститься быстро, правя не руками, а ногами - составляло некий шик. Вот взял я поневоле толстую барыню, муж которой просил её прокатить. Как на грех, что-то подвернулось на самом сильном склоне горы и чебурыхнул я мою толстуху сперва на лёд, а потом в снег. Задний катальщик саней не удержал и въехал ей в ноги и тем помял достаточно. Но, конечно, ахов и охов не было конца. Капитан 2-го ранга Цыпит сказал адмиралу Балку, что я это сделал нарочно, и заместо веселья всю Масленицу я высидел на гауптвахте. Суд был, как видите, скорый и справедливый.

Да вообще Свеаборг был какой-то отпетый порт. Рассказывали, что во времена Александра Благословенного было здесь такое воровство, что в делах портового архива находится показание одного смотрителя экипажеских магазинов, де столь множество крыс развелось в оных, и эти бестии даже съели медную пушку 8-ми дюймового калибра. Были также сказания и такие: раз крысы съели живьём часового с ружьём и амуницией, возвращаясь с водопоя. А что крыс бывало много и в наше время, то и я о том свидетельствую, ибо, стоя в карауле у Морских ворот, видел, как целая серая масса плотно двигалась из одной подворотни магазина в другую, но часовых не трогала.

Кто живал в Свеаборге, тот непременно знал или слышал о "Золотой рыбке". Жил там подрядчик купчик Синебрюхов, и была у него, кто говорит, племянница, а кто - его побочная дочь. Но дело не в том, как она ему приходилась, а в том, что барышня была дивной красоты. Брюнетка с чудными чёрными глазами, таким носиком тонким, стройная, гибкая, словом - прелесть. А потому кто из молодёжи в неё не был влюблён! Делали предложения всякие лейтенанты и мичманы, но так как это была голь бездомная, хотя красивая и статная, купчина гонял всех влюблённых со двора. Но ведь не разом выдыхается любовь - надо на это время. А потому страдальцы ходили постоянно под её окна гулять и ловить чудный взгляд. А там, перед домом, стоял колодец, на окраину которого влюблённый упирался страдающим телом, и, когда кто-либо проходил мимо, он устремлял для приличия свой взор в тёмное глубокое отверстие. "Что вы там делаете, - спрашивал хоть бы начальник, - что вы там потеряли?" - "Я гляжу на золотую рыбку", - отвечал офицер. Предлог был нравственный, а потому дальнейший разговоров не было. Наконец, "Золотая рыбка" вышла замуж за командира фрегата Струкова. Тут она стала блестящей барыней, но Бог не дал ей счастья, вскоре Струков умер и вдова поселилась в Гельсингфорсе.

Как-то раз у лейтенанта М.М. Филиппова была сходка, начали перебирать всё свеаборгское, и, когда речь дошла до "Золотой рыбки", то кто-то сказал: "Нет, теперь нашего брата она и видеть не хочет. Никого не принимает, и познакомиться с ней невозможно". - "А отчего же нельзя, пари держу, что можно". То же повторил и приятель мой Л.Л. Эйлер. "Но что бахвалитесь, - закричало всякое мичманьё и лейтенантство, - выгонит по шее дураков - и всё дело тут". Спор пошёл хуже и хуже. Ударили пари о трёх ханках мадеры, водки и портвейну. Надо было действовать. И порешили мы так - надели вицмундиры и в одно прекрасное воскресенье поплыли к мадам Струковой, шли бодро до звонка двери, подошли - оробели, стали совещаться. "А вот что, - говорю, - мы взойдём, и я скажу: "Позвольте вам рекомендовать моего приятеля Эйлера", а ты в свою очередь скажешь - "Представляю Боголюбова!". Нас впустили. Вышла барыня, не сконфузясь, мы повторили условную речь. Она мило расхохоталась. Ободрившись, тотчас же мы ей рассказали о нашем пари, не упоминая о его количестве и качестве, смех удвоился, после этого надо было вещественное доказательство, что она нас точно приняла и не выгнала. "А вот что, господа, я вижу, вы люди весёлые, завтра у меня соберётся несколько барышней, будут также знакомые из Свеаборга, а потому приходите пить чай и повеселиться". Всё это нам было очень на руку. На другой день мы очень приятно провели у неё время, и так как в Свеаборге наутро всё уже знается, что делалось обитателями, то пари было выиграно и распито в самом весёлом кружке.

В том же Гельсингфорсе зимовал лет 7 тому назад 16-й экипаж, имея командиром Римского-Корсакова, впоследствии директора Морского кадетского корпуса. А корабль именовался "Коцбах", но так как в экипаже офицерство было почти сплошь пьяное, то и получил прозвище "Плавучего кабака". Ревизором на корабле был лейтенант Александр Семёнович Эсаулов, тоже не дурак выпить. Вот раз Римский-Корсаков посадил Эсаулова с собой в коляску, и едут они по Скатуден для осмотра работ по кораблю. Дело было осеннее. Проезжая городом, Корсаков, будучи знаком со всею аристократией города, кланяется графине Армфельд. Эсаулов сидит и не берётся за козырёк фуражки. Едет другая дама, тот же поклон Корсакова и неподвижность Эсаулова, едет ещё третья и четвёртая. Наконец, когда коляска наткнулась на пятую даму, Корсаков вознегодовал и, обращаясь к Эсаулову, спрашивает; "Кто это была первая барыня, которой я кланялся, как вашей знакомой?". Ответ был: "Просвирня, а вторая дьячиха, а третья жена шкипера, и всем им я отдаю вежливость, моим дамам вы покланялись". - "Ну, ступай долой из коляски и плетись за мной по грязи!" И выбросил нашего Александра Семёновича в поколенную лужу.

Зима прошла, наступило время вооружения, работа в порту закипела, приятный запах смолы топлёной ласкал ноздри за неимением других, лучших ароматов. Я был назначен на 25-ти пушечный бриг "Усердие", а брат на корабль "Вола". Бригом командовал прекрасный, но строгий командир Василий Степанович Нелидов, моряк учёный, долго плававший при описи Белого моря, а теперь состоявший в отряде капитана 1-го ранга Михаила Францевича Рейнеке - главного начальника описи Балтийского моря и Финских шхер.

В отряде была также шхуна "Метеор", капитан-лейтенант Сиденскер Карл Карлович ею командовал, много баркасов гребных и два ботика. Вся эта экспедиция выходила из Кронштадта, куда мы последовали после вооружения и выхода на рейд. Бриг "Усердие" было старое судно, тембированное после Наваринского боя, а потому в подводной его части оказывалась часто течь. Положили за неимением сухих доков бриг на борт, чтобы оголить киль, да как-то и оплошали. Он, сердечный, перевалил через центр тяжести и не хочет вставать. Да потёк боком, вода хлынула в трюм, и тогда он поневоле встал, да только и затонул! Обидно было Нелидову. Но поставили помпы, нагнали народу, экипаж целый, и в 30 часов откачали. Зато всех крыс выжили из трюма, а их было немало.

Пошли в море рано, жутко было спать в каютах совсем сырых. Но ревматизмы тогда как-то не приставали. К нам на бриг сел Рейнеке, но мы его скоро спустили на берег в Борезунде, где он постоянно жил, а сами ходили в море и там занимались морским промером - делом крайне тупым и глупым, состоящим в том, что кидали в море лот через каждые пять минут левого хода. Промакав его таким образом недели три, возвращались к Рейнеке до острова. Тут было другое занятие - вычисления разные да промеры со шлюпки. Словом, казнили нас начальники серьёзными занятиями.

Но были минуты и смеха. Шхуна "Метеор" и бриг "Охта" капитана Карякина, тоже мастера описного дела, стояли вместе. Под вечер частенько мы съезжали купаться, а потому шлюпки двух бригов и шхуны гребли бойко, перегоняя друг друга. На "Метеоре" служил тоже мой товарищ детства и дорогой приятель мичман из офицерского класса Дмитрий Захарович Головачёв, впоследствии флигель-адъютант и командир царской яхты "Держава"(8) и Гвардейского экипажа, звали его ещё в корпусе "Шавкой", потому что вечно лаялся и шутил. Кто его не знал только во флоте, как за балагура и за бравого офицера до конца жизни. Бывало, как только соберёмся в Кронштадт или Петербург, сейчас Шавка разденется нагишом и ну плясать, петь и выделывать разные фокусы. Вот едем мы купаться, завидели две шлюпки финки, гребли только бабы да девки. Поравнялись с ними, Головачёв уже стоял нагишом, бойко направил четвёрку борт о борт с бабьей лодкой, вскочил в неё, сделав страшный переполох, и бултых в воду вниз башкой! Бабы ахнули, но всё обошлось благополучно, и мы все стали бросаться купаться.

Хотя пар уже везде в Европе был не новинкой, но у нас Меншиков его не любил. А потому средства съёмки были самые допотопные. То, что на паровом баркасе сделали бы в неделю, нам надо было на гребле, парусах вырабатывать в два месяца, и плавание этих утлых аргонавтов - лодок и баркасов - было горькое. Когда в глухую осень приходилось морем возвращаться в Кронштадт, гибли шлюпки, люди, но это всё было нипочём. А.С. Меншиков берёг казну, и после из экономии его была учреждена Эмирительная касса морского ведомства с фондом в 12 миллионов, а говорят, и в 14. И за то спасибо!

Капитан Рейнеке был человек умный, но болезненный, желчный, всё страдал желудком и был ипохондр первой величины, фигляр, напускал на себя часто важный учёный вид глубокого мыслителя, говорил протяжно, заканчивая, что чувствует "тупость в голове и сухость в кишках". Брат мой жил с ним два лета, а также незабвенный мой товарищ Порфирий Алексеевич Зеленой. Тот даже квартировал у него, а потому изучил все уродства рейнековской жизни, сделал описание его жизни из часа в час. Рукопись эта была поистине замечательна, долго бродила между приятелями и потом исчезла. Говорят, что её приобрёл известный наш историограф морской Феодосии Фёдорович Веселаго и, будучи почитателем Михаила Францевича, укрыл у себя. Но не думаю, чтобы она погибла. Веселаго слишком даровитый судья памфлета, чтобы его уничтожить.

Дело съёмки он вёл точно и педантически, но всё это не мешало ему надоедать нам до горечи. Человек он был невоспитанный, но любознательный, аккуратный, вёл журнал, сколько его сука Эда (по-фински - щука) носила ежегодно щенят, сколько жило и где дарилось и кому. Наблюдал он над дикими утками тоже, ловил их, пока были молоды, то есть в гнёздах. Самцу и самке надевал на лапки серебряные кольца и на другой год находил, что пара прилетала издалека опять на старое место и получала новое колечко. Были бестии с семью и восемью шевронами. Воспитывал тюленей, делая их домашними, как собак, Но не достигал результатов ревельского командира маяков - генерала от маяков Павла Мироновича Баранова, у которого они жили годами в пруду его сада, спали в его кабинете и возвращались обратно, будучи брошенными в море. Пришли к Баранову рыбаки и говорят: "Лов у нас плох, а это потому, что тюлень живёт на берегу у тебя, брось их, родимый, помоги горю". По опыту Баранов знал, что тюлени возвращаются издалека, а потому и уступил их просьбам, и тюленей выбросили за островом Нарган в залив. Через четыре дня они были дома. А дом Баранова был на Ревельском форштадте, куда тюлени приходили с моря пехтурой, скрываясь по канавкам города. Капитан мой В.С. Нелидов познакомил меня с адмиралом, и я сам видел, как, подойдя к пруду, старик хлопал в ладоши под водой, и вдруг умные рожи этих тварей выныривали, фыркая, выползали на берег и, ковыляя на своих плавательных перьях, брели за ним к дому, подымаясь скачками на лестницу.

Кроме тюленей у Баранова была ещё тогда голубиная почта. Он раздавал своих птенцов-пансионеров маячным смотрителям, и когда бывала какая авария морская, то птицы приносили ему вести, и он делал свои распоряжения ответными голубями.

8) В 1885 г. Боголюбов в Париже написал картину "Яхты "Держава" и "Забава," (при открытии Морского канала в Петербурге)". Ныне - в ЦВММ.

Сохранившаяся работа ещё совсем юного (17-ть лет) Боголюбова, относящаяся ко времени описываемых в этих главах дневника событий: «Бой 12-пушечного люгера "Широкий" под командованием лейтенанта Н.Ф.Метлина с греческим 60-пушечным корветом "Скеция" в Монастырской бухте (остров Парос) 27 июля 1832 года». 1841. Холст, масло. 39 x 60 см. Центральный военно-морской музей.