Сгину я, меня пушинкой ураган сметёт с ладони,
И в санях меня галопом повлекут по снегу утром.
Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони!
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Не указчики вам кнут и плеть!
Но что-то кони мне попались привередливые, —
И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,
Я куплет допою —
Хоть немного ещё
постою на краю!

Мы успели — в гости к Богу не бывает опозданий;
Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?
Или это колокольчик весь зашёлся от рыданий?
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Умоляю вас вскачь не лететь!
Но что-то кони мне попались привередливые...
Коль дожить не успел, так хотя бы допеть!

Я коней напою,
Я куплет допою —
Хоть немного ещё
постою на краю!

Я ненавижу сплетни в виде версий,
Червей сомненья, почестей иглу,
Или, когда все время против шерсти,
Или, когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой,
Уж лучше пусть откажут тормоза!
Досадно мне, что слово "честь" забыто,
И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья,
Нет жалости во мне и неспроста -
Я не люблю насилье и бессилье,
Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,
Досадно мне, когда невинных бьют,
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены,
На них мильон меняют по рублю,
Пусть впереди большие перемены,
Я это никогда не полюблю.

1969

Ох, устал я, устал,- а лошадок распряг.
Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!
Никого,- только тень промелькнула в сенях,
Да стервятник спустился и сузил круги.

В дом заходишь как
Все равно в кабак,
А народишко -
Каждый третий - враг.
Своротят скулу,
Гость непрошеный!
Образа в углу -
И те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,
Кто-то песню стонал и гитару терзал,
И припадочный малый - придурок и вор -
Мне тайком из-под скатерти нож показал.

"Кто ответит мне -
Что за дом такой,
Почему во тьме,
Как барак чумной?
Свет лампад погас,
Воздух вылился...
Али жить у вас
Разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.
Кто хозяином здесь?- напоил бы вином".
А в ответ мне: "Видать, был ты долго в пути -
И людей позабыл,- мы всегда так живем!

Траву кушаем,
Век - на щавеле,
Скисли душами,
Опрыщавели,
Да еще вином
Много тешились,-
Разоряли дом,
Дрались, вешались".

"Я коней заморил,- от волков ускакал.
Укажите мне край, где светло от лампад.
Укажите мне место, какое искал,-
Где поют, а не стонут, где пол не покат".

"О таких домах
Не слыхали мы,
Долго жить впотьмах
Привыкали мы.
Испокону мы -
В зле да шепоте,
Под иконами
В черной копоти".

И из смрада, где косо висят образа,
Я, башку очертя гнал, забросивши кнут,
Куда кони несли да глядели глаза,
И где люди живут, и - как люди живут.

...Сколько кануло, сколько схлынуло!
Жизнь кидала меня - не докинула.
Может, спел про вас неумело я,
Очи черные, скатерть белая?!

1974

Но друг и учитель - алкаш в бакалее -
Сказал, что семиты - простые евреи.
Да это ж такое везение, братцы,-
Теперь я спокоен - чего мне бояться!

Я долго крепился, ведь благоговейно
Всегда относился к Альберту Эйнштейну.
Народ мне простит, но спрошу я невольно:
Куда отнести мне Абрама Линкольна?

Средь них - пострадавший от Сталина Каплер,
Средь них - уважаемый мной Чарли Чаплин,
Мой друг Рабинович и жертвы фашизма,
И даже основоположник марксизма.

Но тот же алкаш мне сказал после дельца,
Что пьют они кровь христианских младенцев;
И как-то в пивной мне ребята сказали,
Что очень давно они бога распяли!

Им кровушки надо - они по запарке
Замучили, гады, слона в зоопарке!
Украли, я знаю, они у народа
Весь хлеб урожая минувшего года!

По Курской, Казанской железной дороге
Построили дачи - живут там как боги...
На все я готов - на разбой и насилье,-
И бью я жидов - и спасаю Россию!


1964

Друзья

Друзья у Володи в разные годы менялись. Толя Утевский - это еще на Большом Каретном. Помню его, такой красивый парень. Бобров - сын известного артиста эстрады... А это было время, когда молодые ребята были стилягами. Так вот, Бобров - он был стиляга. Наш сыночек тоже - носил брюки узкие, пиджачок "букле". И была какая-то статья про стиляг, где фамилия Боброва была упомянута. А мы с Семеном страшно волновались, как бы это дело не коснулось Володи.

Когда Володя стал студентом, к нам на Мещанскую стали приходить Валя Буров, Валя Никулин, Жора Епифанцев... Жора помогал нам переехать в новый дом. Он говорил: "Ну, вот мы и переехали!" - и пришел к нам со своим добром. Семен Владимирович купил громадную кровать. Эта кровать стояла в спальне, и Володя с Епифанцевым спали на ней, потому что на полу места не оставалось.

Была такая троица: Роман Вильдан, Жора Епифанцев и Володя Высоцкий... Выпивали, конечно... У них в студии были занятия по светским манерам - княгиня Волконская преподавала. Так они в чашки вместо чая иногда наливали вино. И преподавательница рассказывала: "Я ничего не понимаю, к концу занятия они все такие веселые..."

Детство

Был такой случай: Володя, школьник, мне говорит: "Мамочка, мне нужно плесень на хлебе вырастить". А у меня на столе на блюдечке лежала морковка, я ее машинально прикрыла банкой и забыла. И на ней образовалась плесень - очень красивая. Я Володе говорю: "Почему обязательно на хлебе? Вон у меня на морковке плесень есть".

Он так захохотал и говорит: "Ну, хорошо. Я ее завтра возьму". И принес эту морковку в школу. Класс лежал! Потому что учительницу по ботанике Елену Сергеевну прозвали Морковкой, и она это знала. Она сказала: "Высоцкий, какое вы ужасное существо!" А Володя сострил: "Я был веществом, а стал существом". И опять все захохотали. Ну, все мы в детстве шкодили...

У нас была соседка по квартире Гися Моисеевна. Очень занятная женщина. Например, она говорила:

- Тебе звонил Сережа.

- Какой Сережа? Может быть, Гриша?

- Это очень может быть, что Гриша.

Имен она не запоминала, а Володя потом повторял: "Это очень может быть".

Володя родился в январе - а дом у нас старый, да и плохо топили, и у Гиси Моисеевны в комнате было теплее, чем в нашей. Так я с грудным Володей у них несколько раз ночевала. Вообще Володя был такой хорошенький, кудрявенький, самый маленький в коридоре. Все его любили, девчонки таскали на руках, и кто булочку, кто конфету... Тогда ведь все вместе на кухне обеды готовили и друг друга угощали, хотя жили очень небогато.

Моя семья

Моя девичья фамилия Серегина. У меня была сестра Раечка, она рано умерла. В 1931 году, зимой. Ей был всего 21 год. А потом умерла моя мама. Брат Сергей - очень красивый был мужчина: громадного роста, смуглый, черноглазый. Все женщины обращали на него внимание. Учился в Севастополе в летном училище. Начинал он работать в Оренбурге, летчиком-инструктором. Оттуда его вызвали в Москву, в штаб Военно-воздушных сил. Тогда же были эти "звездные" дальние перелеты, он участвовал и был за это награжден. Потом Сергей уехал из Москвы, командовал эскадрильей. У него было три шпалы, то есть он был в звании полковника. И тут его арестовали. Шли учения, и одна бомба не взорвалась. Случайно ее нашли дети, произошел взрыв, и трое детей погибли. И вот в его личном деле сказано, что виноват командир эскадрильи. Но откуда он мог знать, что бомба не взорвется, что дети пойдут по этому полю и найдут ее...

Сергей был два года под следствием и год в заключении где-то на севере, на каких-то озерах. Приговорила его "тройка", то есть без суда и следствия. На севере, в лагере, он такое пережил... Хвою ел, болел, в больнице лежал. Сережа старался никогда об этом не вспоминать. Он безумно страдал от того, что все это было так несправедливо. Ни за что сломали человека. А вот теперь Генеральный штаб прислал мне бумагу, в которой говорится, что Сергей полностью реабилитирован.

Брат мне рассказывал про пересыльную тюрьму. Туда сгоняли тысячи людей, и они стояли вот так - впритирку. То есть люди не могли ни сесть, ни даже упасть. Несчастные и голодные, они иногда умирали стоя. А когда кого-нибудь вызывали, была жуткая давка, и в этой давке тоже погибали люди! И в этой толпе они, изможденные, придумали такой полуприсед, чтобы хоть немножко отдохнуть...

И вот представьте себе, потом начальник этой Лукьяновской тюрьмы был директором завода, на котором я работала в эвакуации. И там он издевался над рабочими.

Сережа умер в 1952 году. Володя, помню, очень переживал. Потом, много лет спустя, Володя вдруг говорит:

- Мам, расскажи про дядю Сережу.

- Ну, что я тебе расскажу? Зачем это?

- А-а, боишься, потому что у меня жена иностранка.

- Ничего я не боюсь, это она всего боится...

Болезнь

Я так любила Марину Влади... А вот сейчас, после ее публикаций, сниму все ее портреты и вынесу из дому. Она кровно нас обидела, обидела всех детей и внуков.

Она пишет, что семь бутылок водки в день для Володи было нормой. Но ведь этого не может быть - так даже алкоголики говорят. Ведь книга издается не на один день. Она будет стоять в библиотеках, ее будут читать. Одна женщина написала в издательство, чтобы какие-то места смягчили, а какие-то убрали совсем. У русских нет традиции грязное белье напоказ выставлять...

Какая-то чушь получается. Человек работал в театре, снимался, выступал в сотнях городов Советского Союза, общался с людьми, ездил за границу. Когда же он пил, если он столько работал? Существуют тысячи его фотографий - и не на одной нет пьяного Высоцкого!

Марина пишет, что он приползал пьяный домой. Когда мы жили вместе с Володей, таких случаев не было. Правда, если где-то собиралась компания, то он любил оставаться там, у товарищей. Ну, сидели они ночами, разговаривали, тем более мы жили далеко.

Если он выпивал, это была болезнь. Когда это происходило, Володя был похож на подстреленную птицу. На него невозможно было подействовать в таком состоянии, но мы старались уберечь, отвлечь. Он ничего не ел - мы варили бульоны, поили соками... Мозг его постоянно работал, он страдал, и страдали те, кто его любил. Я страдала!

Кому интересно, что Володя, как пишет Марина, ледяной ложился под одеяло, что у него были судороги... Кому это надо?! Бульварная литература - и больше ничего. Я вчера Никиту спросила:

- Никита, ты когда-нибудь видел папу пьяного или в непристойном виде?

- Нет, я ничего такого даже и не знаю...

Я могу точно сказать, что Володя никогда никого не обидел и не оскорбил, даже если он был в таком состоянии.

Июль 1980 года

Люди забывают, что родители живые и им больно. Я плакала и плачу, когда читаю все эти статьи с подробностями про Володину смерть. Хотя меня берегут, от меня эти статьи прячут... Вы знаете, что у самого Кремля один человек держал плакат "Требую выяснения обстоятельств смерти Высоцкого!"?..

Какими были его последние дни? Я вернулась в Москву 10 июля. Володя сказал мне, что умер Колокольников, актер Театра на Таганке, похороны через два дня. Но на похоронах Володя не был. 14 июля я тоже была у Володи. 16-го у него был концерт где-то за городом. Я говорю: "Возьмите меня с собой. Я тоже хочу поехать". А Володя: "Подожди, мама. Скоро будет концерт в Москве, вот тогда поедешь со мной..."

Потом открытие Олимпиады - это 19 июля. Зашла к Володе, пришли дети. "Мама, возьми что-нибудь в холодильнике, покорми ребят. А я поднимусь к Нисанову (Валерий Нисанов, фотохудожник, сосед Высоцкого по дому на Малой Грузинской. - "Известия")". Вернулся Володя уже плохой...

23-го я весь день была у Володи. Уехала поздно, легла спать. Две ночи без сна - отключила телефон. Просыпаюсь от звонка в дверь. Соседи: "Вам звонят, Нина Максимовна. Срочное дело". Валера Янклович, администратор Володи: "Нина Максимовна, отправлять или не отправлять Володю в больницу? Ваше мнение?" Я говорю: "Конечно, отправляйте! В любом случае отправляйте в больницу!" Но решили отложить.

24-го снова целый день у Володи. Я говорила Севе Абдулову: "Сева, останьтесь". Так нет же - у него гастроли, репетиции... Если бы я была там ночью, может быть, Володя бы и не умер. Говорят, якобы Володя мне сказал в тот день: "Я сегодня умру". Это неправда. Это гораздо раньше он мне сказал: "Я скоро умру, мамочка", - еще в марте. А если бы Володя тогда сказал: "Я сегодня умру..." - разве бы я не осталась?!

После смерти

Похоронили мы Володю все вместе. На девять дней Марины не было, она прилетела на сорок дней. Она, конечно, переживала, очень похудела. В ужасном была состоянии, но уже занималась наследственными делами. Марина вообще женщина умная, практичная, деловая. А мы же советские люди, ничего не знаем об этом. И ничего не хотели делать. Машины не мы покупали, дачу не мы строили...

Мы сына потеряли и ни в какие дела не вмешивались. Да у нас никто ничего и не спрашивал. Они сами все обсуждали и решали. Я тут занималась хозяйством и слышала, как Артур Макаров (писатель, киносценарист, приемный сын Сергея Герасимова и Тамары Макаровой. - "Известия") сказал: "Сорок тысяч за дачу я дам, но только не сразу. Сразу я не могу". А Марина говорит: "Хорошо. Ты эти деньги потихоньку будешь переводить Нине Максимовне..." Это благородный жест: деньги - матери.

Рукописи из квартиры вывезли, фотографии тоже. Искали какие-то документы. Тогда, после смерти Володи, я ничего не соображала. А они считали, что все, что есть в квартире, принадлежит Марине. У Володи была музыкальная установка огромная, она исчезла. Еще один магнитофон стоял в спальне. Володя включал его перед сном, обычно слушал классические вещи, - магнитофон тоже кому-то отдали.

Мы только смотрели и удивлялись. Но я молчала. А потом Марине кто-то что-то нашептал, и она уехала из дома, жила на даче. Я переживала, плакала, говорила ей по телефону:

- Почему ты уехала? Возвращайся домой!

Но она уже не вернулась...