«Даная» попала в Эрмитаж в ту пору, когда музеи прирастали щедростью царей. В 1772 году она была куплена Екатериной II в составе коллекции барона Кроза во Франции и двести с лишним лет являлась одним из главным шедевров эрмитажного собрания... Субботним утром 15 июля 1985 года на экспозиции в зале Рембрандта неизвестный мужчина облил полотно серной кислотой из литровой банки и дважды пырнул его ножом. Выяснилось, что преступник -- гражданин Литвы -- душевнобольной, и, судя по направлению ударов, в его безумии была известная система. Воздержимся от фамилии изувера, чтобы не пестовать новых геростратов. Но он, казалось, своего добился -- несравненная женщина Рембрандта была обезображена.

...«Увидев ее впервые в процессе реставрации, я не мог сдержать слез, -- признается директор Эрмитажа Михаил Пиотровский. -- Во многом потому, что это была другая «Даная». Но чем дольше наблюдал за ее возвращением к жизни, тем тверже убеждался: все равно это потрясающая картина, все равно гениальный Рембрандт в ней виден. Вообще картинам свойственно стареть. «Даная» изменилась резче прочих. Но для наших потомков именно эта, спасенная «Даная» будет настоящей, а эпопею спасения они спокойно воспримут, как часть ее биографии.

Минуточку! Если «Даная» так разительно изменилась, стоило ли реставрировать загубленную красу? Пусть бы осталась в памяти любовавшихся ею счастливцев, в легендах и на репродукциях. Вопрос далеко не праздный -- им специалисты задавались.

Старейший реставратор Эрмитажа Алексей Брянцев и поныне считает единственно правильным вариант консервации загубленного шедевра. Это значит: зафиксировать картину в состоянии на момент выхода из катастрофы, сделать прочной и неизменной, не прикасаясь кистями и -- хранить взаперти, в запасниках, доступных лишь исследователям, а публике представить копию, дополненную реконструкцией. «Предложи мне хоть самый высокий начальник воссоздать и раскрасить Рембрандта, наотрез отказался бы. А с моими товарищами, выполнившими консервацию, у меня расхождений нет», -- поясняет Брянцев. Товарищи консервацией не ограничились, но об этом позже.

Брянцев был среди первых сотрудников, кто появился в музее в тот выходной день -- по вызову, через час после ЧП. Поврежденный холст вынули из рамы и перенесли в лабораторию, где по рекомендации ведущих ленинградских химиков, промыли в вертикальном положении. К вечеру реакция прекратилась, кислота была нейтрализована. Зато, как вспоминает ветеран, активно реагировали партийные органы. Работники обкома и горкома, приезжавшие в Эрмитаж прямо с дач, в джинсовых костюмах и с женами, повторяли как заклинание: «Товарищи, все должно быть хорошо. Товарищи, следы надо удалить полностью и незаметно». В дальнейшем этот принцип информирования общественности удалось реализовать после Чернобыльской аварии...

Увы, скрыть диверсию в Эрмитаже было абсолютно невозможно: кислота прожгла в знаменитой картине глубокие борозды. И пусть, по компьютерным данным, сохранилось около 70 процентов авторского письма, утешение слабое -- в основном это фон и детали. Сверхценная часть -- женская фигура -- приняла на себя главный выплеск агрессии. Плюс ножевые порезы на животе и бедре. Счастье еще, что располосовать «Данаю» у маньяка не получилось: пробив тело, нож застревал в крестовине подрамника...

Кроме «посмертной» консервации останков рассматривался и другой вариант: реконструировать картину за Рембрандта, по возможности правдоподобно и красиво. Предложения такого рода возникают как альтернатива «гибели всерьез», их можно услышать от классных реставраторов. В ходе недавнего видеомоста Лувр--Эрмитаж, посвященного «Данае», французские коллеги приводили в пример вторую жизнь фресок Пьеро делла Франчески, картин Андреа дель Сарто. Нередко в этом случае создается памятник художественному произведению, само же оно может исчезнуть.

Так или иначе, беспроигрышных вариантов у Эрмитажа не было. Каждый сулил неизбежные потери, и никто не питал иллюзий вернуть картине первозданный облик. Как в военно-полевой хирургии, речь шла о выборе по жизненным показаниям. И выбор был сделал, точнее, продиктован консервативной эрмитажной традицией и нормами реставраторской этики. Он заключался в том, чтобы собрать -- попытаться собрать -- фрагменты Рембрандта в единый образ и сохранить впечатление, которое он порождает. Над этой задачкой троица реставраторов высшей квалификации -- Евгений Герасимов, Александр Рахман, Геннадий Широков -- вместе с обеспечивавшей научно-методическую часть Татьяной Алешиной и корпели последние 12 лет.

Основания считать ее небезнадежной имелись. Кислота изуродовала картину и, прежде всего, фигуру Данаи на разную глубину: до рисунка, до подмалевка, до второго слоя, это были разрозненные участки авторской живописи, кое-где вовсе не тронутой -- их-то и предстояло свести воедино. Уже к концу 1985 года закончили консервацию: укрепили красочный слой и грунт, восстановили лак, подвели новый дублировочный холст.

Следующие два, если не больше, года боролись с натеками, возникшими в течение рокового дня 15 июня. Тогда перемешанные с кислотой и водой частички краски, стекавшие с верхней, темной части полотна, облепили тело Данаи, проникли в поры, превратившись в грубые губчатые наросты на его живой ткани. Реставраторы возмечтали, удалив их скальпелем, открыть участки неповрежденного письма. Но тщетно, они въелись слишком глубоко, перемешавшись с авторским слоем -- не снимать же его до полной утраты.

Впрочем, для Герасимова и Ко это послужило аргументом в пользу правильности избранного пути. Доведись (не им -- кому-то другому) делать реконструкцию картины, пришлось бы тонировать эти рельефы, пряча подлинные кусочки Рембрандта. Они решили некоторые натеки сохранить: поврежденная, но авторская живопись. И отказались от присланной американским реставратором пасты для наведения глянца: неровный рельеф -- это ведь от прикосновения судьбы, это нечто важное из биографии картины, знак сопряженной с ней легенды. Вряд ли кому придет в голову реконструировать Парфенон или приделать руки Венере Милосской. Тут можно бы и пошутить: ничто так не украшает женщину, как богатая биография. Если же серьезно, реставраторы сумели доказать: искалеченная женщина остается прекрасной, пока она принадлежит кисти творца.

Но для этого им пришлось, как в кризисной медицине возможного, взвешивать на весах компромисса: что отдать во спасение, чем поступиться, чтобы ни в одном фрагменте не утратить присутствия Рембрандта. Наверное, когда возвращаешь цельность разрозненным островкам и точкам, где-то теряется сочность красок, исчезают светотени. Но сохраняются заданные Мастером формы, оттенки, пропорции. Характерен для их подхода сюжет с драпировкой, укрывавшей ноги Данаи. Ее буквально смыло адской смесью. Реставраторам советовали ее воссоздать -- чего же проще? или вы не художники? Они посчитали совет абсурдным: никто кроме самого Рембрандта не вправе дописать утраченную ткань. Зато с ее потерей словно под легкой пеленой проявилась первоначальная живопись: ноги женщины, которые художник этой тканью прикрыл. То же и в мелочах: ключи у стоящей в проеме старухи, съеденные кислотой, не восстановили. Спрашивают: а зачем, у нас ведь не новодел, не продукция Герасимова -- Рахмана -- Широкова. Зато все, что осталось, -- Рембрандт, и никто иной.

Разумеется, за эти годы досконально изучен каждый миллиметр картины. Работать могли бы с закрытыми глазами, но художественной реставрацией занимались только при дневном свете -- во всеоружии зрения. В эпоху политических бурь о них чуть не забыли, никто не подгонял, не требовал подарка к очередному съезду, красной дате календаря. С другой стороны, что такое 12 лет по сравнению с вечностью? Но то ли не притупившаяся на вершинках треугольника интуиция, то ли сама картина подсказала им: пора заканчивать. Кажется, Герасимов изрек: «Две-три точки еще можно бы тронуть, но тогда придется трогать соседние. А чем больше трогаешь, тем меньше остается авторской живописи». Госкомиссия, авторитетные искусствоведы и реставраторы из других музеев мира подтвердили: момент настал.

Выставка, на которой рядом с возвращенной «Данаей» будут документы, акварели, фотографии, отражающие ее эрмитажную планиду, полотна Тициана и Бланшара на сюжет о дочери аргосского царя, мультимедийные средства, позволяющие зрителю «под лупой» разглядеть фрагменты картины, -- рассчитана на год и четыре дня. Эрмитаж выносит на суд специалистов и публики «кухню», что принято далеко не во всех больших музеях. «Консерватизм мы сочетаем с открытостью», -- усмехается Пиотровский. Герасимов настроен индифферентно: «Одни будут ругать, другие -- хвалить, третьи пожмут плечами». Но ряд экспертов уже высказались: «Даная» остается в первой десятке шедевров Эрмитажа.

Через год станет ясно, вернется ли картина в мастерскую или на свое исконное место в зале Рембрандта. Одно уже бесспорно: отныне эту роскошную женщину будут охранять как никогда. Осквернивший ее насильник, говорят, умер -- она, слава Богу, выжила. Но неистребимость прекрасного -- миф. На излете этого безумного века рукописи горят, поджигают себя актрисы, красоту у всех на виду третируют монстры.

«Даная» рифмуется с Дианой.