У нас началась новая, относительно спокойная жизнь: по утрам мы отводили сына в садик по очереди, а сами занимались своими основными делами — Жанна на работу, а я бежал в мастерскую. Вечером мы забирали Алешу, он нам рассказывал про свою новую жизнь, и вроде бы ему там нравилось. Про меня как будто забыли, и вдруг, как гром среди зимнего неба, я слышу:
— Папа, тебя завтра просили придти с кистями.
Ранним темным, промозглым утром мы добрались, скользя по кочкам между строительными канавами, до садика, и я предстал перед директрисой.
— Вот вам стол, стул, краски, вот вам стеклянные стены — изобразите на них что-нибудь веселое, новогоднее. Надо порадовать детишек.
Из кухни пахло чем-то забытым, противным: какой-то детской едой. Детей, не раздевая, повели на утреннюю прогулку, а я поставил шаткую табуретку на стол и принялся за дело. Уборщица в халате принесла ведро с водой и гуашь. Оглядев фронт работ, я решил отделаться малой кровью — изобразить заснеженный лес и кое-где нарисовать примитивных снеговиков с морковными носами. Краска хорошо ложилась на чистое стекло. В основном я работал белилами, ну, и, конечно, елки были зелеными. Дело двигалось быстро. Единственная трудность — это не свалиться с табуретки в те моменты, когда нужно было дотянуться до самого потолка или же наклониться, чтобы обмакнуть кисть в ведро. Было довольно прохладно, особенно голове, поскольку из-за боязни облысеть я брил ее наголо: отсутствие волос компенсировала небольшая бородка.
К моменту, когда всех привели с прогулки, работа была почти закончена. Дети, галдя, стояли у подножия моего сооружения, полностью заполнив весь зальчик, воспитательница куда-то ушла. Я сверху вниз смотрел на восторженные, красные с мороза личики и видел, что дети одобряют мою работу. Среди детей был и мой сын: он, видимо, гордился своим отцом. Комната наполнилась шумом, смехом, детским визгом, и вдруг сквозь весь этот визг и галдеж пронзительным голосом, которым умеют кричать только дети, какой-то ребенок взвизгнул:
— У НАС ЛЕНИН!
Я чуть не потерял равновесие и не свалился прямо в эту восторженно завопившую толпу.
— У НАС ЛЕНИН! ЛЕНИН! ЛЕНИН! ЛЕНИН! ЛЕНИН! — понеслось со всех углов. Видимо, им вспомнился знаменитый рассказ, как Ленин приехал к детям ни елку, и я не знал, что делать. Я не знал, как объяснить, что я не Ленин. Я боялся свалиться с табуретки прямо в толпу галдящих детей, меня разбирал смех, и я не понимал, как мне остановить брызнувшие от всего этого дела слезы. Сквозь слезы я увидел, как мой сын, расталкивая локтями товарищей, весь красный и взлохмаченный протискивается к выходу, никто из детей не обращал на него внимания. Все взоры были обращены на меня. Ведь никому не могло придти в голову, что Ленин может быть отцом одного из их товарищей. Только два человека знали истину — я и мой сын, только что гордившийся своим отцом, а теперь участвующий в этом грандиозном обмане... К счастью, вдруг неожиданно наступила тишина — кто то из здравомыслящих детей крикнул:
— Ведь Ленин умер…
Тишина длилась недолго, какая-то жертва могучей советской пропаганды и агитации завопила с неимоверной радостной силой:
— Ленин оживел!
Восторги усилились тысячекратно.
Я не помню, чем все закончилось, но знаю — это все было, наверняка все дети, находившиеся в тот момент там, до сих пор обязательно помнят этот эпизод.
Мой Леша не любит вспоминать этот случай, произошедший в детском саду на ул. Омской в середине 60-х годов XX века, и я его понимаю.