В 1949-м Юло Соостер закончил Тартуский художественный институт (бывшая Высшая художественная школа "Паллас"): тамошняя профессура училась в Европах времен сюрреалистической революции, взгляды были широкие, нравы западные. Трем лучшим выпускникам "Палласа" полагалось поехать на практику в Париж, Берлин или Рим. Первый ученик Юло Соостер не желал мириться с тем, что в советской Эстонии ничего такого никому не полагается: поначалу он с компанией однокашников просто требовал заграничной стажировки, а потом они решили угнать самолет в Швецию, чтобы оттуда двинуть во Францию или Италию. Им было по двадцать с небольшим – мальчишки. В общем, вместо Парижа он оказался под Карагандой, получив 25 лет исправительно-трудовых по 58-й статье. В лагерях он провел семь из отпущенных ему сорока шести лет жизни. Выучил русский язык и встретил ее, "антисоветчицу" Лидию Серх. Вернисаж совместили с презентацией книги мемуаров Лидии Соостер "Я с улицы Красина", щедро проиллюстрированной работами мужа.

Это странные воспоминания, совершенно не похожие на лагерную прозу Евгении Гинзбург или Елены Глинки. Поразительно оптимистические. Нет, у Лидии Соостер, отбывшей на зоне и в ссылках в общей сложности десять лет (лучших лет – ее забрали как американскую шпионку из последнего класса школы), не было никаких иллюзий насчет режима одного эффективного менеджера. Но при этом буквально каждая страница книги кричит, что жизнь писательницы сложилась счастливо, потому что – за исключением ряда подлецов-вертухаев – она все время оказывалась среди замечательных и интересных людей: актеров, музыкантов, литераторов, художников. Даже блатные у нее по-своему артистичны. Не Карлаг, а "Мир искусства" какой-то. А уж их подвал на улице Красина, ставший одним из главных культурных центров неофициальной Москвы, и вовсе выглядит платоновской Академией. И невольно думаешь, что эта запечатленная в десятках соостеровских портретов и ню смуглая красавица, с копной кудрявых волос, с профилем и фигурой греческой богини, была для него – с этим ее непрошибаемым оптимизмом – спасением. Потому что им сообща удавалось создавать вокруг себя видимость такой насыщенной интеллектуально-художественной европейской атмосферы, какой Юло Соостеру в хрущевско-брежневской Москве явно не хватало.

Освободившись в 1956-м, он пытался было вернуться в Эстонию, но это была уже совсем другая страна. Обосновались в Москве, на родине жены, где худо-бедно теплилась какая-то неофициальная художественная жизнь. Здесь он вскоре сделался не просто авторитетом, а авторитетом среди авторитетов: Юрий Соболев-Нолев и Илья Кабаков, которым все в рот смотрели, в свою очередь смотрели в рот этому нескладно говорившему по-русски человеку. Пытались пристроить на прокорм в книжную графику – на выставке собрано множество иллюстраций, в которых он, по свидетельству Ильи Кабакова, так и не научился ни компромиссничать, ни халтурить. Андеграунд отнесся к этому иноземному растению, вырванному из родной почвы, с уважением и сочувствием. Ведь если местные нонконформисты получили прививку современного западного искусства в малой дозе, через немногочисленные оттепельные выставки и журнальный зал Иностранки, то Юло Соостер был отростком иной культуры и медленно увядал без подкормки.

Лагерные рисунки Юло Соостера – эта затянувшаяся последипломная практика – выдают академическую выучку совсем не русской школы. Импрессионистическая лепка формы одним штрихами – без линий, контурный рисунок, временами напоминающий неоклассического Пикассо, а временами – Макса Бекмана. Даже реализм – в портретах зеков, которые делались подчас на заказ, пять рублей штука – у него не наш, надрывно-критический, передвижнический, а скорее немецкий, бесстрастно-объективистский, идущий от Адольфа Менцеля.

Два десятка собранных на выставке картин (для России это настоящие раритеты – после смерти Юло Соостера вдова подарила большую часть его работ музеям Тарту и Таллинна) демонстрируют, что оказавшись оторванным от западной традиции он – каким-то чудом – продолжал развиваться в ее русле. Портрет тестя – лицо, словно вырезанное одними черными линиями на грязно-сером фоне, - показывает, что от экспрессионизма парижской школы он шел к ар брют, от Жоржа Руо – к Жану Дюбюффе. А пара чистых, не опосредованных никаким сюжетом абстракций, - что от Дюбюффе он двигался в сторону информель и, может быть, Джексона Поллока. Но затем сосредоточился на трех сюжетах – яйцо, рыба, можжевельник, - чтобы, бесконечно варьируя их, выстраивать свою метафизическую модель мира. И опять же, эта сюрреалистическая органика не имеет ничего общего с русским авангардом, Павлом Филоновым и Михаилом Матюшиным. Здесь скорее побывали Пауль Клее, Макс Эрнст или Вольс. Словом, когда в 1962-м в Манеже партийные арт-критики указали Никите Сергеевичу на неземные пейзажи и метафизические яйца Юло Соостера как на нечто глубоко антисоветское, они, в сущности, были совершенно правы.

http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1319676
_______________________________________________


Юло-Ильмар Иоганнесович Соостер, живописец и график, родился в 1924 году на острове Хийумаа, в деревне Юхтри Кяйнаского уезда, на хуторе Пенди.

В 1948 году окончил Государственный художественный институт в городе Тарту.

28 декабря 1949 года был арестован и осужден по статье 581-а сроком на десять лет. Срок отбывал недалеко от Караганды, отделение Долинка, лагпункт Карлаг.

Освобожден по указу Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1956 года.

Юло был арестован вместе с группой близких по духу студентов, которые мечтали после окончания института стажироваться в Париже или Италии.

Юло был уверен, что он обязательно поедет на стажировку за границу, но эта поездка не состоялась. Советская власть ликвидировала эту возможность. По этому поводу студенты проводили диспуты, рисовали и расклеивали карикатуры. За это и взяли. Обвиняли эту группу еще в том, что у них, якобы, был самолет, на котором они собирались лететь в Париж.

Их было пятеро. Пять художников: Вальдур Охакас, Эстер Рооде, Хенн Рооде, Хельдур Вийрес, Юло Соостер. Среди них не было ни одного, кто сумел хотя бы вывести самолет на летное поле. Всем - срок десять лет, измена Родине.

Наша эпоха соткана из невероятных историй и прожитых судеб, событий, которые вообще не должны были бы случиться. Но история распорядилась иначе. Мы все оказались в закрученной спиралью пружине нашего столетия. Так и в моей судьбе случилось нечто невероятное. Могла ли я, московская еврейская девчонка, предположить, что пройду лагеря, лишения, кошмары и горе, встречу и полюблю человека, которого я бы не встретила при иных обстоятельствах. Однако, как и все в этот сумасшедший век, случилось именно то, что случилось. Попробую рассказать по порядку.

УРОКИ ЧТЕНИЯ

Первое мое впечатление о внешности Юло было весьма нелестным. Говорит не очень внятно, вероятно, от волнения, расхристанный вид, болтающиеся шнурки на нечищеных ботинках, рваный, прожженный бушлат. На длинных, не очень ухоженных светло-каштановых волосах дырявый, когда-то элегантный, синий берет. Единственное приятное впечатление производили удивительной красоты небесно-голубые невинные глаза.

Мне показалось, что он на меня как-то странно смотрит. Я отвернулась от него.

Когда мы закончили оформлять экспозицию наших достижений, нас развезли по домам, по лагпунктам.

Встречу с Юло я совершенно забыла. Но через неделю получаю письмо с объяснениями в любви. "Я думал, что забуду Вас, но, к сожалению, не могу. Ваш образ преследует меня днем и ночью", - писал Юло. Кто передал мне этот кусок оборванного ватмана с излияниями в любви, спросила я почтальона. "Не знаю, - ответил он, - какой-то молодой человек".

Потом я стала получать письма с очаровательными открыточками-рисунками, одухотворенными его пером или карандашом. Мечты, мечты, в каждой строчке мечты о соединении, о страдании мужчины, долго и мучительно живущего вдали от женского общества.

Вскоре письма стали приходить ежедневно. Наш лагпункт очень заинтересовался этой перепиской. После работы все заключенные быстро умывались, переодевались и бежали на ужин, где нас ждал овсяный суп и чтение вслух моего начавшегося романа в письмах. Я читала своим товаркам письма, которые теперь приходили по почте. Юло писал мне о своей вспыхнувшей любви, о его мечтах о нашей свободной жизни. Я читала эти безрассудные письма всем нашим обездоленным женщинам. Они были счастливы, что я доставляю им это удовольствие. Читки продолжались довольно долго, моя самоуверенность перешла все границы приличия, когда я разрешила рассматривать интимные рисунки, которые Юло рисовал для нас двоих. Вдруг все прекратилось. День, два, неделя - нет писем. Все померкло у нас в зоне. Девушки стали подгонять меня, что надо ехать в Долинку и узнать, в чем же дело. Да и сама я заскучала, когда прекратился поток этих поклонений. Даже моя начальница культурно-воспитательной части Нина Петровна прониклась сочувствием и разрешила мне поехать в Долинку в Дом просвещения, чтобы привезти книги для нашей библиотеки.

Приехав, я поднялась на второй этаж в мастерскую, где работал Юло. Увидев меня, он побледнел, руки у него задрожали и, заикаясь, он сказал мне, что до него дошли слухи, что я читаю его письма всему лагерю. Он сказал, что это недостойно меня. "Я поддался Вашим чарам, я безумно Вас люблю, но я заставлю себя выкинуть Ваш образ из своего сердца, из своей жизни. Я не позволю над собой смеяться", - сказал Юло.

Признаюсь, эта тирада меня испугала. Я была так уверена в его любви. Я сказала ему, что это все сплетни, что кто-то просто хочет нас рассорить. Я говорила еще что-то. Мне было так его жаль. Мы помирились, и я опять стала получать послания, но чтения пришлось прекратить.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

Он рисовал с фотографической точностью портреты заключенных и продавал их за пятерку, а те, по возможности, пересылали их домой. Иногда удавалось пописать портреты маслом, иногда тушью порисовать зону. Правда, это грозило большими неприятностями, но Юло не мог жить без творчества, он знал свое предназначение в жизни, он - художник.

Выучив русский язык, можно было найти работу поинтереснее - стать придурком. Так называли работяги людей, работавших на разных должностях - бухгалтеров, нарядчиков, экономистов... Так и попал Юло в Дом просвещения.

В Долинке Юло часто вспоминал Эстонию. Эстонцы, рассказывал Юло, народ неторопливый, рассудительный, но энергичный. В лагере все бывало удивлялись, почему эстонцы, да и все прибалты, так усердно и хорошо работают. "Потому что мы боимся разучиться работать. Вот уедем домой по своим хуторам, а там спустя рукава работать нельзя", - отвечали они. Юло часто вспоминал это, когда мы, освободившись, приезжали в Эстонию.

ХУТОР НА ХИИУМАА

С горечью вспоминал Юло о своем хуторе Пенди на острове Хийумаа. Там был огромный двухэтажный дом. Дом был ухоженный. Вокруг дома - замечательный фруктовый сад, который посадил прадед, а еще - огород. На хуторе было все свое: баня, конюшня, коровник, коптильня - предмет самой большой любви Юло.

Когда нам было не на что купить кусок хлеба, Юло часто вспоминал свои деликатесы, которые всегда висели в коптильне. На хуторе варилось и пиво, которым отмечались все дни рождения, праздники, свадьбы, рождения, поминки. Юло всегда любил покушать и смачно благодарил мать, сестру, меня или моих подруг, которые любили его угощать.

В память маленького Юло врезалась смерть его любимого деда. Юло вспоминал, как развлекал его дедушка, как он любил рассказывать ему сказки и всякие невиданные истории. Дед был протестантом, очень религиозным, но потом, по неизвестным причинам, поменял веру и перешел в баптизм. Он построил молельню для своих единоверцев и стал очень уважаемым проповедником. Жил он долго и умер лет в девяносто. Умер он вечером в саду около своего дома, и маленький Юло, который был с ним, провел рядом с мертвым целую ночь, обнимая его и плача. Утром их еле отыскали. Рана от этой потери осталась у Юло до конца его жизни.

Память о предках священна, и теперешние правнуки восстанавливают эту церковь.

Отец Юло, Иоганнес был плохим крестьянином. Вообще, мужская линия в семье мало интересовалась хозяйством. Они, можно сказать, были лирики, а не пахари. В отличие от женской линии, где были настоящие крестьянки, очень энергичные и трудолюбивые, Иоганнес был склонен к музыке, обладал абсолютным слухом. На острове он организовал хор, который всегда принимал участие в Праздниках песни.

Неизменной участницей хора в молодости была и мать Юло, Веэра. Юло очень любил и почитал свою мать. "Я хочу оберегать свою мать от невзгод, мечтаю дать ей покой", - писал он мне, но это ему плохо удавалось. Сначала война, потом лагерь, жизнь в Москве, всегда вдалеке от дома.

Мать была полновластной хозяйкой хутора Пенди. Она была голубоглазой светлой шатенкой, статной, по-крестьянски крепко сбитой, с милой улыбкой. Всю жизнь свою она отдала хутору, взвалив на себя все тяготы этого обширного хозяйства. В конце концов, ее здоровье было подорвано, и последние годы жизни она много болела.

Отец же все свое время отдавал производству гитар, скрипок, каннелей, мандолин и (совершенно перестал интересоваться хозяйством, да и за слабым полом стал увиваться, и жизнь родителей дала трещину.

"Ну и я тоже, - говорил Юло, - старался улизнуть, спрятаться за кустом, чтобы пописать этюд или нарисовать пейзаж. А надо было косить сено и собирать урожай". От продажи урожая покупалась на долгую зиму одежда, посуда, а главное - книги. Семья была образованна и старалась дать детям хорошее образование и воспитание.

Любимую сестру Меэди Юло называл "мой ангел". Она была заботливая, милая, остроумная, преданная и вообще самым обожаемым Юло существом. Трехлетней девочкой она уже ухаживала за своим пятилетним братом, помогала ему как могла. Когда дети подросли, их дружба продолжалась. Меэди иногда обижалась, когда Юло убегал писать пейзажи или читать книги вместо того, чтобы скирдовать сено. Она, мать и тетка Зина не могли тогда еще понять его тягу к творчеству.


Я добралась до Караганды, Юло встретил меня и повез свою невесту на грузовике в собственное жилище в Долинке. Перед моим приездом Юло сказал своей начальнице, что к нему приезжает невеста и что он хлопочет о том, чтобы его расконвоировали и разрешили бы жить за зоной, а если не разрешат, то он сам пойдет работать в шахты. Начальница посодействовала разрешению, и Юло смог снять комнату. В благодарность Юло написал ей много копий с картин из Третьяковской галереи.

Благодаря нашему новому быту Юло смог начать понемногу выносить из зоны накопленные годами рисунки. Страшно смотреть на эти портреты: изможденные лица, горящие глаза, бритые головы, черная, с огромными номерами, одежда.

В день своего тридцатилетия он написал автопортрет. Хранился он у сестры в Таллинне. После смерти Юло я выпросила его себе. Согда я возвращалась из Таллинна, уже в Москве, по дороге из аэропорта, я забыла портрет в автобусе. Как только обнаружила, помчалась стрелой обратно и нашла двух водителей, беседовавших между собой. В руках они держали портрет. Отдали они его мне, говоря: "Боже, страх-то какой!". Так и остался у меня этот портрет под названием "Страх". В заключении он тайно рисовал зоны, делал бытовые зарисовки лагерной жизни, зарисовывал эротические фантазии. Некоторые портреты он делал ради заработка, что было для него чрезвычайно важно. Любое проявление свободного творчества в лагере запрещалось, и, если при шмоне обнаруживались рисунки, они безжалостно уничтожались, а потом следовало наказание. Несколько раз Юло удавалось спасти свои рисунки, прямо выхватив из огня. Их спасло то, что они были связаны в плотные пачки. Так они и сохранились, с обожженными краями.


Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

Высокие качественные характеристики работ художника делают их привлекательным объектом для инвестирования, но пока статистика продаж отличается низкой репрезентативностью. Тем не менее известно, что Nature morte (1958, холст, масло, 30 х 41,5) 16 мая 2000 года был продан на аукционе Vaal Galerii за 2318 долларов. Полугодом ранее тот же аукционер продал работу Nu dansant (1961, холст, масло, 46 х 29,5) за 637 долларов. Технические характеристики вполне сопоставимы, но второе полотно было продано почти в четыре раза дороже первого.

Сегодня работы Соостера стоят уже в несколько раз дороже. И цены их будут расти. Творчество художника давно уже переросло рамки национального искусства, что делает его картины особенно перспективными для коллекционирования.

Цены на работы шестидесятников растут не случайно. Так же не случайно «неофициальная» живопись и графика 1950–70­х годов стала дефицитом. Специалисты считают этот период довольно ценным с точки зрения коллекционирования: в короткие исторические сроки, отчасти под влиянием современных западных направлений, в СССР происходило ускоренное развитие стилей и методов изобразительного искусства. В условиях относительной информационной закрытости художники сохраняли русскую самобытность, надежно защищенные от прямого копирования западной моды. Произведения, созданные после 1954 года, при желании можно вывезти из страны без разрешений и ограничений, установленных для антикварной живописи и графики. Но включение шестидесятников в инвестиционную коллекцию при кажущейся простоте сопровождается многими трудностями. Четких критериев значимости и ценности творчества отдельных художников специалисты до сих пор не выработали. Достоверных исследований и материалов о нонконформистах для самостоятельного изучения довольно мало. Зато много подделок, «вычислить» которые весьма непросто. Внутренний рынок не организован, а западные аукционные дома еще не посвящают шестидесятникам специализированные торги, предпочитая бессистемные разовые продажи. Все эти факторы заставляют коллекционеров­инвесторов зачастую действовать на свой страх и риск, полагаясь лишь на интуицию и неофициальную информацию о ценовых ориентирах. Впрочем, это традиционные ограничения рынка современного искусства по сравнению с антикварным.


Почти семь лет из отведенных ему судьбой 46-ти Юло Ильмар Соостер (Ulo Sooster, 1924–1970) провел в лагерях. В 1949 году его, выпускника Тартуского художественного института, и нескольких его друзей обвинили в антисоветской деятельности (судя по всему, по печально знаменитой 58-й статье). В воспоминаниях его современников встречается и мотивировка — за планы побега на Запад при помощи захвата воздушного судна, да еще и с такой удивительной подробностью: пересечь границу с Китаем и оттуда эмигрировать в Париж, который в то время оставался столицей западноевропейского искусства. Сегодня это кажется дикостью (пока еще), а тогда было вполне достаточной причиной для этапа в Карагандинские лагеря. Потом жена художника, Лидия, которая тоже была в лагерях по 58-й, вспоминала, что вместе с Юло арестовали еще пять художников-выпускников, которые собирались ехать на стажировку во Францию.

В 1955 году Хрущев освободил много таких «антисоветчиков», в их числе был и Соостер. Есть свидетельства, что в родном эстонском Тарту работу он найти не смог, поэтому его новым домом стала Москва. По другим источникам, в Эстонию он просто возвращаться не захотел. По словам жены, наоборот, стремился в Таллин, в Москве чувствовал себя эмигрантом. Не в этом суть.

В столице на свободное творчество модернистов-формалистов тоже не смотрели сквозь пальцы, но для тех, кто не желал «встраиваться» в соцреализм, все-таки оставались небольшие возможности сводить концы с концами.

Книжная и журнальная иллюстрация, а также мультипликация считались едва ли не «островками свободы», где был шанс получить заказ на оформление материала без идеологических обязательств. В самом деле, не прививать же любовь к советской власти в научной публикации? Или в фантастике? А платили в иллюстрации обычно хорошо. На гонорар от трех-четырех рисунков можно было неплохо прожить месяц, не хуже дипломированного инженера. Опытный график тратил на рисунок не больше часа. Но деньги эти легкими не назовешь. Хотя бы потому, что результат практически всегда приходилось многократно согласовывать и переделывать по нескольку раз. Понятно, что рисовали не в Illustrator’e, а согласовывали не по электронной почте, не говоря уже о том, что заказ нужно было еще и умудриться получить, гарантированных объемов не было. Зато прикладное оформительство, далекое от фасада советской власти, контролировалось идеологией в меньшей степени и даже порой оставляло место для фронды. Так, например, Соостер вместе со своим другом и соратником Юрием Соболевым-Нолевым в качестве художника-постановщика сделал довольно смелый мультфильм «Стеклянная гармоника» (режиссер Андрей Хржановский, 1968 г.) на музыку Альфреда Шнитке, специально написанную для этого проекта. Сюжет — божественная музыка волшебного инструмента возвращает жителям города человеческий облик, чему не в силах помешать даже зловещий Хозяин Города. Интересно, что герои фильма сошли с полотен художников эпохи Возрождения, а также картин Макса Эрнста и Рене Магритта (кто видел, говорят, что Хозяин Города — магриттовский «человек в шляпе»). Словом, намек на то, что искусство способно пробудить самосознание и смести тоталитарный строй, оказался слишком прозрачным. Поэтому мультипликационный фильм был запрещен в 1969 году, как считается, по идеологическим причинам. Сегодня эту экспериментальную анимацию не без труда, но можно купить на современных носителях. Отвлекаясь, скажу, что реализовать себя в мультипликации смог сын художника Тенно Соостер, который в перестройку эмигрировал с матерью в Израиль. В память об отце он с коллегами снял мультипликационную притчу о художнике — «Школа изящных искусств» (1990, режиссер А. Хржановский, музыка А. Шнитке).

Современники Соостера вспоминают этого художника прежде всего как философа, интеллектуала, человека, размышляющего об основах мира. Не случайно, пожалуй, магистральной темой его творчества стало изображение яйца — символа первоисточника жизни, символа воскрешения Христа, символа чуда у иудеев, символа солнца у древних египтян и даже символа победы над смертью. В общем, универсальная соостеровская форма, позволяющая вместить в композицию весь смысл мироздания в версии художника.

Другим повторяющимся сюжетом Соостера стали можжевельники — из тех сорока тысяч кустов, которые приснились ему во сне и которые он так и не успел дописать.

И еще Соостера вспоминают как очень «западного» человека, сумевшего сохранить стержень, пройдя через ГУЛАГ и череду жизненных испытаний, как художника, отчетливо сторонившегося официоза, сохранявшего творческую независимость в самых сложных условиях. Вспоминают его особый акцент (говорят, русскому его научили в лагере, причем чуть ли не грузины, что дало смешанный эстонско-грузинский акцент), трубку, шкиперскую бородку, репутацию «антисоветчика», ходили даже слухи, что в 1944-м Соостера «загребли» в немецкую армию медбратом (что он, похоже, не очень умело скрывал). Впрочем, в последний «факт биографии» верится с трудом.

А еще вспоминают участие Соостера в «Манеже-62», выставке, ставшей, по современным оценкам, грандиозной провокацией заслуженных «академиков» искусства против молодых и прогрессивных из «левого МОСХа». Говорят, что «оценив» лунный пейзаж на картине Соостера, генсек Хрущев предложил, вместо Луны, отправить художника «на пленэр» в лагеря. И вероятно, немало смутился, узнав, что в лагерях, в отличие от Луны, художник уже побывал. По другим свидетельствам, беседа была вполне миролюбива, обсуждали композицию с яйцами, а художник просто отвечал Хрущеву невпопад, да еще и с сильным прибалтийским акцентом, на что его венценосный визави, теряя нить разговора, просто улыбался… К чему эти версии?

Придется сделать еще одно вынужденное отступление: версий событий в Манеже сегодня десятки, честно сказать, полная чехарда, такое ощущение, что было как минимум десять выставок в одно и то же время. Все версии реконструированы преимущественно по воспоминаниям, из которых можно сделать только два вывода: дело было в Манеже и там был Хрущев. А все остальное — противоречивые пересказы его диалогов с художниками и упреков класса «а вас там вообще не стояло». Словом, за давностью лет информация о том событии деградировала до уровня баек и красивых нонконформистских легенд, в которых отсеять правду от вымысла уже очень сложно. Отсюда все эти многочисленные оговорки и «говорят, что…» Кстати, говорят, что Хрущев потом здорово сожалел о манежном эпизоде, объясняя, что тогда не разбирался в искусстве, а ругал, потому что так было надо.

Из воспоминаний коллег известно, что неожиданная смерть Соостера — первая значительная потеря в рядах «другого искусства» — повергла в шок все сообщество будущих шестидесятников. Были слухи, что и ушел художник очень по-западному. В стране, где официально не признанные художники убивали себя водкой, эстонец черпал энергию в наркотиках. Это уже потом число жертв этой зависимости перестало удивлять: Галич, Высоцкий… А тогда это было еще не в порядке вещей. Впрочем, это версия. Жена вспоминала, что он, наоборот, страдая гипертонией, в последние годы старался следить за здоровьем, а смерть наступила неожиданно, от сердечной недостаточности. Художника хватились, когда он не вернулся из мастерской...

Сегодня лучшие картины Соостера хранятся в эстонских, американских музеях и в частных собраниях. «Масло» Соостера на рынке, особенно ценные «яйца» и «можжевельники» (эти растения были частью пейзажа острова Хийумаа, родины художника) — большой дефицит. Судя по всему, картин и изначально-то было не очень много. Кроме того, в воспоминаниях шестидесятника Бориса Жутовского можно прочесть, что значительную часть работ в свое время, с одобрения жены Соостера Лидии, перевезли в музей изобразительного искусства города Тарту, где их взяли на депозит, а потом возникли сложности с их возвращением. В тот момент даже не знали, куда их пристроить — Таллинский музей эти работы попросту не брал. Вероятно, дело было в 1985 году, перед отъездом семьи в Израиль. Вскоре Эстония превратилась в независимое государство…

Словом, сегодня для коллекционера найти ценную подлинную живопись Соостера 1960- х — большая удача. Ценовые ориентиры для нее довольно расплывчаты. Но известна тенденция: живопись знаковых фигур советского андерграунда дешевле 20 тысяч долларов уже давно не стоит. Можно предположить, что высококлассные полотна Соостера, художника редкого, все творчество которого относится к ценным шестидесятым, могут стоить 40–60 тысяч долларов, а может, и больше (по идее, в Эстонии должны стоить еще дороже). Особенно если речь идет о магистральных сюжетах, а не о куда менее ценных экспериментальных штудиях «под Пикассо» (известно, что Соостер был очень увлечен творчеством испанского новатора). Хотя и такие работы покупают на аукционах более чем за 5 тысяч евро — втрое выше эстимейта.

А вот графика Юло Соостера особым дефицитом на рынке не является. В частности, в Москве ее найти не очень сложно. Точнее, найти ее в галереях случайному покупателю сходу не удастся, но для тех, кто интересуется, дилеры найдут и принесут. Да и на прибалтийских локальных аукционах графика Соостера встречается нередко. Цены — порядка 500 евро за рисунок среднего качества (см. иллюстрации), и инвестиционные перспективы такой покупки вряд ли можно назвать радужными в ближайшей перспективе. Куда более оправданной можно назвать покупку высококачественной графики (опять же с узнаваемыми сюжетами), цена на которую может быть в несколько раз выше.

Тот факт, что на крупных мировых аукционах репрезентативных продаж работ Соостера не зарегистрировано, не должен отпугивать инвестора. Подобной статистики вообще нет ни для одного шестидесятника. Этот значительный период в нашем искусстве еще только получает признание, в первую очередь — как локальное явление, интерес к которому особенно высок преимущественно в России. Есть мнение, что ведущие западные аукционы просто еще не успели освоить новую тему, по которой пока не так уж много специалистов, да и «материал» еще не прошел стадии систематизации с расстановкой акцентов. Пройдет еще лет пять, и о Соостере заговорят не только как о самом знаменитом художнике Эстонии, но и как о творце, который оказал влияние на целую плеяду независимых московских художников. Даже Илья Кабаков, известный почти неприязненным отношением к бывшим коллегам, посвятил Соостеру монографию, отдавая ему дань как своему наставнику. Время расставит все по местам.

Пока же коллекционерам и инвесторам придется опираться на собственное восприятие. А для того, чтобы понять, что есть «хорошо» в творчестве Соостера, лучше посмотреть собрания Музея изобразительных искусств Эстонии (www.ekm.ee), музея Циммерли (www.zimmerlimuseum.rutgers.edu), Тартуского музея искусств (www.tartmus.ee), несколько хороших работ есть и в Московском музее современного искусства (www.mmsi.ru). Уже скоро, 25 октября исполнится 35 лет со дня смерти художника. Может быть, к этой дате подготовят ретроспективные показы, поэтому стоит следить за событиями.

1958. — Оформление книги Ф. Тугласа «Маленький Иллимар» совместно с Р. Минна. Ощущение необходимости свободы творчества, поиск новых форм.

1959–1962. — Участие в ряде выставок. Первые удачи, первое признание публики.

1962. — Выставка в Манеже, посвященная 30-летию МОСХа. Участие в ней группы Юло Соостера – Ю. Соболев, В. Янкилевский, Эрнст Неизвестный (абстракционистов). Скандальный разнос Н.С. Хрущевым художников-абстракционистов, в частности Ю. Соостера. Конфискация картин на 6 месяцев. Вновь отсутствие заказов.

С 1963. — Участие в выставках в Польше, Чехословакии, Италии, Испании.

1964. — Научные иллюстрации книг В.Н. Тростникова: двухтомника «Физика – близкое и далекое», «Алгебра гармонии», иллюстрация рассказов.

Внутренний протест против указаний партийного руководства издательств. Знакомство с лианозовской группой художников (Е.Л. Крапивницкий, О. Потапова, Оскар Рабин). Стремление работать во имя нового искусства. Дружба с Ильей Кабаковым, Михаилом Гробманом.

1960-е гг., середина. — Безуспешная попытка вступить в Союз художников СССР. Юло Соостер – незаурядное явление в развитии графики 1960-х годов. Получение разрешения на строительство мастерской на чердаке жилого дома на улице Кирова (как исключение из правила).

1968, февраль. — Выход в свет статьи В. Пивоварова о творчестве Ю. Соостера в журнале «Детская литература». Участие в создании мультфильма «Стеклянная гармоника» о борьбе света и тьмы (сценарий Г. Шпаликова, композитор А. Шнитке, режиссер А. Хржановский). После премьеры в связи с событиями в Чехословакии фильм был положен на полку на 20 лет.

1969. — Художник-постановщик мультфильма «Осторожно, волки!» (режиссер Е. Гамбург). Иллюстрирование книги Ю. Смуула «Ледовая книга». Растущая популярность, рост заказов. Работа над иллюстрациями к любимой книге детства – «Весна» Оскара Лутса.

1970, 25 октября. — Смерть Юло Соостера в мастерской (инсульт, коронарная недостаточность). Некролог в журнале «Декоративное искусство». Передача картин Ю. Соостера в музей г. Тарту.

1971, 10 апреля. — Открытие выставки картин Ю. Соостера в музее г. Тарту.

1972. — По предложению Союза художников Эстонии захоронение праха Юло Соостера в Таллине на Лесном кладбище, на Метсакальмисту, где похоронены все известные люди Эстонии.

Выход в свет последней проиллюстрированной Ю. Соостером книги – «Весна» Оскара Лутса, отмеченной первой премией на всесоюзном конкурсе 1972 года.

1970-е гг. — Создание режиссером А. Хржановским фильма «Пейзаж с можжевельником» в память о Ю. Соостере.

1979. — Мемориальная, самая полная выставка Ю. Соостера, одного из самых интересных художников 1960–70-х годов советского андеграунда, на Грузинской улице, продолжавшаяся в течение месяца.

1985, 29 марта. — Открытие выставки Ю. Соостера в Тартуском художественном музее.

1985, 6 марта. — Открытие выставки Ю. Соостера в Государственном художественном музее в Кадриорге.

1990. — Выставка «Творчество в лагерях и ссылках – ГУЛАГ – Арт», организованная обществом «Мемориал» и Московской организацией Союза художников (МОСХ), на которой Ю. Соостер представлен пятью лагерными рисунками.

1990-е гг., начало. — Выставка работ Ю Соостера и И. Кабакова в Бельгии (г. Коп Трик) «Иллюстрация как средство выживания».

1996. — Выход в свет монографии И. Кабакова «О картинах Юло Соостера. – Субъективные заметки».

1996, 20 декабря – 1997, 19 января. — Выставка в Таллинском доме искусств с выпуском каталога.

2000. — Выход в свет воспоминаний Л. Соостер «Мой Соостер».
_________________________________

КАК Я ЧУТЬ НЕ СТАЛА МОДЕЛЬЮ

А Москва тем временем оживала. Шла хрущевская оттепель, писались новые стихи, открывались выставки. В Парке культуры имени Горького открылась первая выставка современного искусства. Мы ходили из зала в зал. Юло просто прилипал к картинам, хотел вникнуть, раствориться в них, сродниться с ними. Сейчас я не могу вспомнить, на какие работы он больше обращал внимание, но он бесконечное количество раз ходил, возвращался, глядел, отходил, думал и опять подбегал, что-то шептал, улыбался или сердился, делал короткие пометочки и рисуночки в Небольшом блокноте.

Пока он, в который раз, просматривал работы, я вышла, присела на скамеечку и, любуясь проходящей публикой, наслаждалась окружающим. Вдруг ко мне подходит человек с черными курчавыми волосами, представляется - скульптор Никогосян, и просит, чтобы я ему попозировала. Тут подходит Юло, ревниво оглядывает нас, но, узнав, в чем дело, дает согласие!

После телефонного приглашения мы с Юло отправляемся к скульптору в высотный дом на площади Восстания, где живет чета Никогосян. Изящно обставленная гостиная, статуэтки, картины в дорогих рамах, из окна вид чуть ли не на всю Москву - красиво! Входит жена, скромная армянская женщина, приносит турецкий кофе на подносе с маленькими чашечками. Никогосян говорит нам, что скульптуры, которые стоят на этом небоскребе - его работы, теперь ему хочется изваять мой портрет, для этого он должен раздобыть какое-то черное эбеновое дерево. Для передачи моего античного профиля нужно только эбеновое дерево! Мне было неловко сидеть под взглядом его огненных, темпераментных, жгучих глаз и выслушивать восхищенные восклицания в присутствии его скромной жены. Но тут Юло прервал восхищения и сказал, что я жду ребенка и поэтому позировать сейчас не могу. Никогосян огорчился, подумал и сказал: "Хорошо, встретимся через год".

В нашем доме появился соостеровский друг по неволе, Роман Сеф. Сеф к тому времени уже был женат и имел массу знакомых среди поэтов, писателей и художников.

ПЕРВЫЕ КНИГИ

Роман ввел Юло в художническую среду и познакомил его с Юрой Нолев-Соболевым.

Юло и Юра Соболев были очень похожи, как братья. Они были очень дружны. Редко встречается такое единение душ.

Юра дружил с физиком и историком джаза А.Баташовым, с которым они мотались на всякие фестивали в Ригу, Ленинград и Таллинн. Юра с детства знал немецкий язык, и с Юло они частенько говорили по-немецки, чтобы их, я думаю, не понимали. Юло безумно много времени тратил, бегая за заказами по московским издательствам. Нигде ему не отказывали, но и не очень-то давали работу. Посмотрят-посмотрят на его рисунки: "Нравятся, - говорят, - но ждите, мы вам обязательно подберем-подыщем, не беспокойтесь". А денег все нет и нет. Но вдруг подфартило - получил первую книгу. Это было в издательстве "Молодая Гвардия" в 1957 году. Книга называлась "В летний зной", несколько рассказов какого-то татарского писателя. Книга не вызвала у Юло особого интереса, но отнесся он к работе серьезно. Просил меня попозировать, долго, скрупулезно рисовал новый китайский плащ, сумочку, разрабатывая свою личную технику.

В том же 1957 году была сделана книга

"Место на земле", рассказы современных египетских писателей. Наконец, они с помощью жены Юры Неллы Максименко получили в издательстве "Детгиз" заказ на книгу Б. А. Дижур "Стеклянная река". Художественным редактором книги была Холодовская, очень милая, симпатичная, изысканного вида женщина, жена замечательного художника В. Андриенко. Она очень полюбила Юло как художника, работала с ним многие годы и пострадала за его неугодные иллюстрации. А пока что Юра и Юло погрузились в работу над книгой, даже съездили в командировку на стеклянный завод в Гусь-Хрустальный. Юло впоследствии удивлялся, как Б. А. Дижур все точно описала.

А написала эту книгу Белла Абрамовна Дижур, которая живет теперь со своим сыном Эрнстом Неизвестным в Нью-Йорке.


Эрнст и Юло были очень похожи друг на друга. Оба сильные, широкие, жаждущие изменения творческих методов, мечтали о разработке своих направлений в искусстве. В то время наши художники зачитывались жизнеописаниями Ж.Брака, Дж.де Кирико, Ф.Марка, рассматривали рисунки Кандинского, Малевича, Мондриана, Миро и Дали. Читали Ионеско и Беккета, Юло не расставался с книгой З.Фрейда. Когда Юло умер, Эрнст, рассматривая рисунки Юло, так задумчиво проговорил: "Как странно! Или я украл этих женщин в рисунках Юло, или он у меня?". Думал, думал и сказал: "Нас с Юло соединяет осознанное напряжение наших творческих сил и поисков, и мы, я думаю, живем уже в 2000-м году". А дело было в 1968-1969-м. Я думаю, что Б. Дижур познакомила Юло с Эрнстом и Борей Жутовским. Боря работал после института в Свердловске и был принят в доме Б. Дижур. Дружили они все до самой смерти Юло.

Не помню года, не помню месяца, когда в Москве открылась выставка эстонского искусства. Не помню, вызвало ли это событие интерес московских художников, Юло же ждал открытия с нетерпением. Он стремился как можно раньше попасть в Манеж на вернисаж.


Юло пошел на выставку с большими надеждами, он ждал увидеть друзей-художников, а главное, своего учителя, любимого педагога Эльмара Китса. На вернисаже он почувствовал только холодный прием и отчуждение. Простить и забыть эту встречу Юло никогда не смог, а к искусству Китса стал относиться скептически. Официоз, который он увидел, очень его огорчил. Здесь он не увидел ничего дельного - ни старых традиций, ни новых идей, ни оригинальных стилей и поисков. Может быть, в этот момент Юло понял, что именно к нему судьба сейчас повернулась лицом.

В это время в Москве, в отличие от Эстонии, начиналась новая революция в искусстве. Сюда со всего Союза стремились молодые силы, жаждавшие свободы творчества. Юло попал в самый центр этого котла, в котором варились физики и математики, поэты и писатели, режиссеры, актеры и художники. А Юло тем временем все работал, работал и работал.


Да и гости из Эстонии к нам пожаловали. Вальдур Охакас с женой Ээтлой-Зайкой. Приехали повидать Юло, полюбопытствовать, как он живет, что делает. Юло побросал свои книги, и мы целыми днями бегали по музеям, по улицам, знакомили их с нашими друзьями. Вечерами баловались винцом и разговаривали о житье-бытье.

В один из вечеров разговор зашел об их доме, который они строили. Обсуждали проект расширения дома. И вдруг Юло, как разъяренный бык, напал на Ээтлу. Просто вылил на нее всю свою злость. Он стучал ногами, бил по столу руками и орал, как она смеет отнимать у Вальдура его драгоценное время для постройки какого-то дурацкого дома, вместо того, чтобы заставлять его денно и нощно заниматься живописью. Он ведь не каменщиком родился, а художником, творцом. Ээтла, бедная, плакала, говорила, что в лице Юло она всегда хотела найти брата, которого у нее не было, а он обвиняет ее в грехах, ей не присущих. Им с матерью Вальдура негде жить, а у отца другая семья. Но ее доводы на Юло не действовали. Мне было жаль Ээтлу, они оба освободились из заключения, хотели иметь нормальный уютный дом, мастерскую, но денег на это не было, и поэтому приходилось почти все делать своими руками. А когда Вальдур не писал картины и не строил дом, то он напивался до чертиков, и его верная Ээтла, одевшись в спортивный костюм, садилась на мотоцикл и отправлялась разыскивать его по кустам или по бабам. Она неизменно его находила, отмывала, отпаивала как малого ребенка, а приходя в чувство, он опять рисовал, писал, строил.

Вальдур добился признания, картины его висят в Кадриоргском музее.

ГРЕЧЕСКАЯ ГОЛОВКА

Вскоре после рождения сына Юло познакомился с Левочкой Токмаковым, который тоже стал одним из близких друзей Юло. В те времена Токмакова ругали-переругивали за иллюстрации к сатирической сказке Джанни Родари "Джельсомино", признав это формализмом. Неожиданно в Союз художников пришло письмо от автора, где он благодарил Токмакова за интересное, замечательное графическое решение книги. И еще написал, что намеревается работать с ним дальше, потому что никто в мире еще не иллюстрировал такхорошо его книги. По этому поводу был устроен очередной пир, там мы смотрели Левушкины рисунки и работы его близкого друга Мая Митурича.

После смерти Юло Лева чтил память о нем и делал все, что было в его силах - ездил в Эстонию на выставки Юло, пытался устраивать его работы на различные выставки в Союзе и за рубежом.

Прошло больше года. Звонки от скульптора Никогосяна становились все реже и реже, и мы решили, что он забыл о нас. Юло не хотел, чтобы я была моделью, тем более, что Никогосян говорил, что для того, чтобы ему проникнуть в суть души, модель должна быть обнаженной. На это Юло подумал и сказал: "Ну, ладно, ты лепи, а я рядом порисую". Вдруг очередной звонок. Нашел наконец-то Никогосян свое эбеновое дерево и мечтает приступить к работе.

В то время у меня была прическа с большим пучком волос на затылке и с завитками вокруг лица и шеи. Юло очень любил, когда я распускала море черных кудрей вокруг лица и шеи. От тяжелой прически у меня болела голова, но Юло так любил, когда я распускала волосы, что не соглашался, чтобы я подстриглась. Он говорил, что так я напоминаю ему портрет Иды Рубинштейн работы Серова. А я все просила его, мол, давай подстригусь. И тут Юло неожиданно согласился.

Я с радостью сама обкорнала себя, вымыла голову и превратилась в итальянского мальчишку, как говорили мои друзья. Я купила красивую модную шляпу, надела ее на остриженную голову и, счастливая, вместе с Юло отправилась в ателье к Никогосяну.

В мастерской было множество народу. Модели - кто на помосте, кто ждет своей очереди, художники, подмастерья. Я снимаю шляпу, и у Никогосяна вытягивается лицо, чуть не плача, он спрашивает: "А где же ваши волосы, где греческая голова? Господи, что вы с собой сделали! Теперь опять придется целый год ждать".

Я думаю, что Юло специально разрешил мне остричься.




Юло стал внимательно следить за творческой жизнью Москвы. Появилось большое количество выставок, и он сам в первый раз принял участие в московской экспозиции. В зале на улице Горького красовался мой графический портрет, и мы с Юло каждый день ходили на него любоваться, благо, жили рядом.

Нам тогда казалось, что ничего красивее, чем этот висящий на стене портрет, просто не существует. Но наших восторгов никто, кажется, не разделял, да и выставка была посредственная, просто осенняя отчетная выставка.

Потом был объявлен конкурс на лучший графический плакат для Лейпцигской выставки на тему "Мир глазами детей". Юло долго приглядывался к нашему сынишке Тенночке, рисовал его и так и сяк, долго мучился с детским изображением, все у него плохо получалось, ему не нравилось, но рисунок, в конце концов, все же удался. Он нарисовал мальчика с голубями, в ту пору это было актуально.

Потом был вечер в Доме художников в Ермолаевском переулке. Сначала был обязательный доклад, докладчик говорил, что искусство принадлежит народу, что оно должно пробуждать у трудящихся художественный вкус, о развитии социалистического реализма и о вреде буржуазной эстетики. Юло грустно выслушивал все эти маразматические излияния, но был весь в ожидании, как же будет оценена его работа. Наконец, вызвали Юло и под бурные овации всего зала вручили диплом. Я сидела гордая и счастливая, в своем единственном выходном сером муаровом платье с розой на груди. Потом был чудный концерт, играла пианистка Юдина. В приподнятом настроении мы тихо побрели домой. На Патриарших прудах было тихо, на небе блистали звездочки, я рассказывала Юло, как в детстве мы катались здесь на коньках, а летом кормили лебедей.

С этого вечера Юло как-то воспрянул духом и стал верить в свою звезду, стал верить,
что добьется своей цели, что будет знаменит, для того он на свет и родился. Он верил, что должен быть знаменитым!

Понемногу Юло стал получать заказы из иных издательств, правда, всюду требовалось только реалистические рисунки, особенно в детских книжках, но он старался как-то это обойти, как-то приладиться, очень страдал и нервничал, множество раз переделывал, переиначивал рисунки. Сохранились тысячи эскизов, проб его поисков.


Как-то я была дома и услышала тихий стук дверь. На пороге стоит молодая, модно одетая пара. Женщина ослепительной красоты. Представились. Ромуальд Минна - переводчик и редактор издательства "Художественная литература", мать русская, а отец эстонец. Ромуальд хорошо знал эстонский, переводил книги с эстонского на русский и наоборот. Пришел познакомиться с Юло и предложить ему работу. Так началась многолетняя дружба.

Первая большая работа с ним была сделана в "Художественной литературе" в 1958 году. Это была книга Фридеберта Тугласа "Маленький Иллимар". Юло работал над книгой очень напряженно, он любил эту книгу с детства. Мама мне сказала по секрету, что Юло с ней поделился, что должен получить за эту книгу десять тысяч рублей. Я ей не поверила. Но вот лежу я себе на диване, качаю свое чадо. Слышу, открывается наша дверь, входит Юло, ставит на стол свой большой портфель и при этом почему-то очень торжественно выглядит. Взмах руки, как взмах дирижера, и комната наша наполнилась музыкой, музыкой - шепотом ассигнаций. Вот где была дивная картина! Деньги летали под потолком, падали на диван, на стол, на кровать, на шкаф и буфет, а я с визгом бросилась их собирать. Насобирала, разложила их в пачечки, пересчитала, налюбовалась и давай обнимать да целовать моего ненаглядного труженика, моего художника.

Через два дня мы отправились в ГУМ покупать недостающие для жизни вещи. Накупили нужных и ненужных вещей, о которых мечталось многие годы и которые хотелось иметь. Два набора постельного белья, чтоб снились хорошие сны, ненужный, это так хотел Юло, модерный набор столовых приборов, рюмочки для водки, скатерть для приема гостей, белую-пребелую. Накупили подарков на Рождество родственникам в Эстонию. Праздник мы собирались встречать у них.

Дорогой сестре Меэди - золотые сережки с александритом, ее мужу Лембиту - фотоаппарат, он увлекался фотографией, маме Веэре — пуховый платок и бинокль, чтобы могла из окна разглядывать прохожих. Нам всем доставляли удовольствие ее комментарии по этому поводу. В последнее время она почти не выходила из дома, была больна.

Соостер Л. И. Мой Соостер. – Таллин : Авенариус, 2000. – 176 с.

А нынче в галерее «Романовъ» открылась новая, уже коммерческая, международная и даже династическая выставка отца и сына — Юло и Тэнно Соостеров. Вышел и каталог. Тексты — воспоминания жены Лидии, эстонская и русская художественная критика. Куратор — младший товарищ (на знаменитом «Манеже» ему было всего 20) Борис Жутовский.
Разные выставки, разный Соостер. Оппозиция Соостера — Кабакова, замкнутого яйца и вылетающей в окно птицы, хуторской центростремительности, замыкающей в хитиновый круг и овал можжевеловые иглы и углы, и городской центробежности, оставляющей зрителю лишь обрывки речи, теперь достояние критики.
«Романовский» Юло подобен самодостаточному гнезду, вокруг которого вьется Тэнно — уже не живописец, не портретист, а мультипликатор и график. Живущий во взрывоопасном, но все же вольном и демократичном Израиле. Может быть, поэтому все его работы — наружу, в иронию, конфликт и злобу дня. Не богоподобные клоуны, как у отца, но двусмысленные клоны. Не соблазнительная женщина-лошадь, но костная формула, не погружение в фон, но вставка в рамку, не открытие, но вывод.
Тэнно строго и печально твердит: «Берегите шестидесятые. Они не вернутся. И будут дорожать». Трудно не согласиться.



Тэнно Соостер и Борис Жутовский — мои собеседники.

— В наследии вашего отца есть интереснейший пласт: забракованные чиновниками варианты книжных иллюстраций и «неудачные» макеты декораций. То и другое вызывало восторженные отклики друзей. Что-нибудь сохранилось?

Тэнно СООСТЕР: Да, действительно, отцу приходилось по пять раз переделывать работы. После «Манежа» ему даже пришлось временно работать под другой фамилией — Смородин. «Брак» уничтожался. И если бы только иллюстрации! Единственная копия первой версии мультфильма «Стеклянная гармоника» Андрея Хржановского, с музыкой Шнитке, который рисовал отец, была порублена в куски топором, о чем был составлен акт. Акт хранится у наших друзей. Фильм же подвергся нещадной переделке — например, в кадры были вставлены титры о том, что действие происходит не у нас, а на Западе.
«Гармоника» шла в кинотеатре «Россия» ровно две недели. На нее буквально ломилась московская интеллигенция. А потом она была снята и 20 лет пролежала на полке.

Борис ЖУТОВСКИЙ: Все же иллюстрация была спасением: мы чувствовали хоть какую-то востребованность. Но ситуация была двусмысленной: через пару лет после «Манежа» сняли Хрущева. Властям было непонятно, что делать с опальными художниками опального генсека. И вот в канун 50-летия Октября состоялось крупное совещание, к которому мы так тщательно подготовились, что тогдашний замминистра культуры Владимир Попов поставил нас в пример нашим же оппонентам. Мы насобирали лестных отзывов о нашем творчестве в зарубежной коммунистической прессе, распределили, кто и что будет говорить, и были практически неуязвимы. Настолько, что, когда Попов задал каверзный вопрос о том, как мы готовимся к юбилею революции, Юло ответил: «Если вы нас не зовете в будни, какие могут быть общие праздники?».
Соостер далеко опережал советскую книжную иллюстрацию и, конечно, «наступал на мозоль» редакторам. А для всей нашей компании Юло играл роль учителя по одной простой причине: фундаментального художественного образования в его классическом, «буржуазном» смысле никто из нас не получил. Ни Суриковка, ни «левый» Полиграфический институт не могли дать того, что дал Соостеру Тартуский художественный институт. Нам лишь «прививали вкус», а учиться мы должны были сами. К тому же Юло с его семью годами лагерей был на порядок нас взрослее. Юло знал языки, читал иностранную литературу, и у него была какая-то внутренняя миссия — генерировать идеи. У нас ходила шутка о том, что именно за идеи и должен платить художникам ЦК.

— А сейчас нет-нет да и услышишь от кураторов, что суть современного искусства в идее, а мастерству можно научиться и на Арбате, рисуя портреты за сто рублей. Тогда я вспоминаю Константина Батынкова, и мои собеседники быстро идут на попятную.

Тэнно СООСТЕР: Абсолютно согласен. Мастерство — это качество исполнения, и отцу удавалось сочетать его с идейным новаторством. Для меня рисование от руки — род медитации, уход в себя. Я долгое время занимался компьютерной анимацией и в конце концов понял, что подлинной творческой свободы в «ящике» не найду. Казалось бы, блестящая возможность делать все самому от начала до конца, а все равно чувствуется чье-то невидимое присутствие. Вечно нужно ставить какие-то блоки, заслонки, пароли… Так и живу — зарабатываю на компьютере, а душу отвожу карандашом.
Для отца рисование было и потребностью, и средством выживания. В лагере он рисовал углем на внутренней стороне шахматной доски. Нарисует и сотрет, чтобы место расчистить. Ремесло спасало от кошмара. И, конечно, любовь, которую он встретил в тюрьме.

— Расскажите об эротическом цикле Юло. Казалось бы, все «ню» — ракурсы и позы — давным-давно открыты. Однако у Соостера все, как в первый раз. Да еще эти нежные мутанты.
Было от чего прийти в восторг Юрию Норштейну, когда он рисовал эскизы к фильму Хржановского.

Борис ЖУТОВСКИЙ: Молодого парня в лагере можно понять. Но когда я вижу, как органично вращается на плоскости его трехрукая и трехгрудая танцовщица, я начинаю лучше понимать Матисса, и мне он кажется как-то даже проще… Движение Соостера — от умения рисовальщика, от этих бесконечных разговоров с учеными о мироустройстве, от внутреннего убеждения. Будто каждая его фигура — единственная и последняя на земле.

— Тэнно, откуда у вашего отца такая страсть к процессу, я бы сказала, миророждения — из яйца, из контакта предметов, из композиции? Можно ли тут сослаться на влияние Стругацких, работу над иллюстрациями к журналу «Знание»? Или это голос предков?

Тэнно СООСТЕР: Юло-философ — отдельная, неразработанная тема. Говорят, если бы Соостер не был художником, он был бы физиком. О его выдающихся способностях в области физики и математики говорил Виктор Тростников, чьи книги отец иллюстрировал. Вообще отца интересовало все, он много экспериментировал, искал то, что за гранью.

Борис ЖУТОВСКИЙ: Физики вообще были привилегированным сословием. Власть не трогала их, ведь они отвечали за оборонку. И поэтому могли думать о мироздании все, что угодно, изъясняться на «птичьем языке», общаться с иностранцами. Надо сказать, что благодаря книгам вообще и научно-популярным в частности художники-иллюстраторы быстро набирали интеллектуальный потенциал. Еще в лагере Юло дружил с одним академиком и вел с ним длительные беседы.

— Перед нами во всех отношениях знаковая фигура. Борец с тоталитаризмом, стихийный естествоиспытатель, настоящий эстонец и искренний сюрреалист.
С таким лидером московскому андеграунду завести бы теперь свою «нехорошую мастерскую» с музейной коллекцией, выставочным планом и толстой периодикой.

Тэнно СООСТЕР: Мысль о музее московского андеграунда — хорошая. Но мастерская отца сгорела в числе многих, так что о каком-то помещении пока говорить трудно. С другой стороны, наша выставка — начало большого проекта под рабочим названием «Отцы и дети».

— А чего не успели сказать многочисленные современники и потомки о Юло Соостере?

Тэнно СООСТЕР: История его любви загадочна. Задолго до встречи с матерью отец нарисовал портрет своей мечты. Получилась восточная девушка, сильно напоминавшая будущую Лидию…
Очень интересна тема общения эстонских и русских художников, которое вел и курировал мой отец. Мне думается, он был одним из проводников культуры распространенных на Западе богемных салонов в советскую Москву. А знаменитые кухонные посиделки кажутся мне сейчас результатом закрытия артистических кафе.
И, конечно, стойкость. Какая-то невозмутимая европейская, цеховая манера оставаться художником в любой обстановке. Вот это интересно.

Соостер же всегда был каким-то застывше-не видным, молчаливым, сидел закинув нога на ногу сосредоточенно водя ручкой по листкам, тогда его монотемный период «яйца» уже, кажется, сменился на столь же параноидальный цикл «амёбы» («рыбы» были ещё впереди), видимо их он непрерывно и вырисовывал.

Но нередко он делал наброски сидевших за столиком и потом кому-нибудь их отдавал, чаще всего, как кажется, они доставались П.П. Улитину. Портрет Никиты Бескина – один из таких случаев (интеллектуальное украшение «Антресолей», заносчиво-умный, капризно-жеманный, цинично-прямой и по-женски сумасбродный математик и эстет Никита Бескин первоначально в кафе бывал часто, но после того, как скомпрометировал себя в каком-то гебистском деле, был выдавлен из кафе игнорированием наиболее значимых в нём лиц).

В отличие от художника Нолева-Соболева, который всегда был в самых модных лавсановых рубашках, настоящих американских джинсах, только-только появившихся в Москве, Соостер совершенно не привлекал внимание, не было в его внешности ничего, что можно было бы принять за характеристику, взгляд не останавливался на нём, а наоборот, как бы исключал его из поля зрения как что-то незначительное и почти неуместное в кафе, как персонаж Кафки.

Над ним была какая-то аура одинокости. Спокойный, молчаливый, медлительный (но не вялый), внешне невозмутимый; он чудовищно «по эстонски» говорил по-русски, медленно, но чётко, лаконично, правильно и точно (А.А. говорил, что понимает он по-русски без акцента и не надо с ним разговаривать как с глухим. А.А. вообще относился к нему особенно: заботливо и предупредительно, бывал в его мастерской, был в курсе его творческих циклов и рассказывал о них; Соостер подарил ему работу маслом «Кошка лунной ночью на крыше» - примерно так её можно назвать и она много лет находилась в комнате А.А., сейчас она мелькает на выставках и в изданиях).

Какое-то время Соостер был едва ли не самым постоянным посетителем кафе. Мне кажется, у него были очки с очень сильными линзами, так что глаз тоже нельзя было разобрать. Но однажды, мы сидели за столиком рядом, он наклонился ко мне, чтобы что-то сказать или спросить, и посмотрел на меня поверх очков, и тогда я увидел его глаза близко.

Я уже смутно помню его лицо – что-то жёстко непроницаемое, но его глаза я, наверное, никогда не забуду. Они были светлыми, детскими, ясными, доверяющими, и полными какой то спокойной муки. Впечатление было такое, как будто мне доверительно приоткрыли какую-то страшно и непоправимо изувеченную часть тела. Он просто о чём-то спросил меня, с ним тогда было всё в порядке, эти глаза были у него постоянно.

После этого мне казалось, что он весь наполнен этой мукой, которую обнажали только его глаза, что он её скрывает своим невзрачным видом, своим непроницаемым лицом, своими очками, своим молчанием, что это она заставляет его говорить с сильным акцентом – чтобы не проговориться.

Специально для Стенгазеты, у нас опубликовано 4 декабря 2006 года

Хрущев прошелся по залу, подошел к голубой картине Юло и спрашивает: "Это что?" "Лунный пейзаж", - отвечает Юло. "А ты, что, был там, мудак?" - стал дико орать Хрущев. А Юло отвечает: "Я так себе представляю". "Я тебя на Запад отправлю, формалист, нет, нет, я тебя вышлю, нет, я тебя в лагерь отправлю!" - продолжал неистовствовать Хрущев. А Юло отвечает: " Я там уже был". Тогда Хрущев сказал, что нет, не вышлет, а будет перевоспитывать. Юло очень нервничал, а волнуясь, он хуже говорил по-русски, вместо шипящих произносил букву "с". А в газетах потом писали, что художники бекали и мекали, когда говорили с Хрущевым, а на самом деле это Юло так говорил, но газетыпочему-то скрывали, что Юло не очень хорошо говорил по-русски. Восстановить, кто кого пригласил участвовать на выставке, сложновато, но я думаю, что комсомольцев пригласил Белютин с помощью Б. Жутовского, который тогда доучивался у него в студии. Наорав на Белютина и его компанию, изничтожив Соостера, Соболева и Янкилевского, обозвав всех педерастами, Хрущев собирался продолжать погром, как в зал ворвался Эрнст Неизвестный и потащил его в свой зал показывать скульптуры. "Где медь воруешь?" - спросил Хрущев. "На помойках собираю", - ответил ему Эрик. Он стойко держался, не боялся Хрущева, чувствовал свою правоту. Эрик воевал на фронте, был ранен, имел орден Красного знамени. Он был единственным среди них членом Союза художников. Это был боевой, сильный, могучий человек.

Раздраконив всех и наоравшись до посинения, вождь в сопровождении притихшей свиты, которая еще накануне ночью так восхищалась работами, уехал, распорядившись се картины конфисковать и вызвать всех на площадь Ногина, в ЦК партии.

Юло больше всех запомнил молодую красавицу поэтессу Беллу Ахмадулину, она единвенная не побоялась спросить: "Что же будет теперь с нашими мужьями, братьями, друзьями? Как же мы будем жить?" Заместитель министра культуры Кузнецов ответил, что работу будут все равно давать всем. На самом деле картины вернули через шесть месяцев, а работы не было никакой. Если бы мои родители нам бы не помогали и не подкармливали бы Тенно, я вообще не знаю, как выжили бы.

ПОСЛЕ СКАНДАЛА

Постепенно, потихоньку Юло опять стал получать заказы. Часто под псевдонимом -Смородин. Юра Соболев в это время уже работал в издательстве "Знание". Художники пожелали доказать Хрущеву, что они не какие-то проходимцы, а думающие, передовые художники. Они все вместе решили издать книгу-журнал "Наука и человечество". Книга была издана издательством "Знание". Не знаю, дошла ли она до Хрущева, но у нас по-прежнему не было работы. Юло бегал по издательствам. То ему удавалось достать книгу в издательстве географической литературы, то в издательстве "Малыш", где главным художником был В. Стацинский, который нежно относился к Юло. Стацинский очень поддержал Юло в это трудное время.

Вскоре после выставки в Манеже мы с Тенночкой уехали в Таллинн. Тенночка сразу попал в объятия бабушки, а меня ожидали художники, горя желанием выслушать рассказ о том, как Хрущев обругал Соостера. Юло был, как теперь говорят, человеком года. Я уезжала из дома ранним утром и приезжала поздно ночью. Я ходила по таллиннским мастерским и домам художников.

В первую очередь я навестила старых друзей - Вальдура и Ээтлу Охакас, Хенна и Эстер Рооде, Хельдура Вийреса. Потом настала очередь молодого поколения. Первый, конечно, Тынис Винт и его жена Маре. Винт - самый изысканный человек из всех мною виденных художников. Маре - обожаемая мной художница, умная и обаятельная. Они вели богемную жизнь - днем спали, а вечером их дом был открыт для художественной элиты. Вся квартира была черно-белой - тахта, пол, стол, картины в черных или белых рамах. Потом я поехала к Малле Лейс, они вместе с супругом Виллу показывали мне свои новые работы. Я рассказывала Юри Арраку о выставке. Видела Леонарда Лапина, Хейнца и Малль Валк. Все они почитали и любили Юло и были обеспокоены его судьбой. В этот приезд я познакомилась с чудным человеком Яаном Клышейко. Яан считал Юло лидером новых веяний и настоящим философом. Сам Яан - фотограф, у него удивительный фотоархив, и я надеюсь, что когда-нибудь он все приведет в порядок и опубликует его.

После Манежа Юло умалчивал, скрывал от нас свое участие в выставках за рубежом. Он старался не тревожить своих близких, но мы все равно обо всем узнавали - то друзья проговорятся, то зададут неожиданный вопрос, как там выставка за границей? Сам Юло тоже мог забыть на своем столе журнал или каталог со статьей или рецензией. В те времена он выставлялся в Польше, Чехословакии, Италии, Испании. Писали о нем в европейских и американских газетах.

КАФЕ "АРТИСТИЧЕСКОЕ" И ПОДВАЛ НА КРАСИНА

Тем временем сбылась мечта Юло. Юло и Юра Соболев облюбовали кафе "Артистическое". Им удалось убедить весь персонал, что для кафе главное не план, а важна атмосфера, желание посещать именно это место. Официантки стали относиться к приходящим в кафе художникам, артистам, поэтам доброжелательно, как к своим знакомым. В Москве образовался крохотный островок, напоминающий маленькие уютные кафе Парижа, Вены, Таллинна, Тарту. Там стало возможным просидеть весь день с чашкой кофе. Юло радовался возможности заходить туда, встречаться со знакомыми, назначать деловые свидания. Там можно было поговорить с завсегдатаем кафе, театральным критиком Сашей Асарканом, который всегда сидел в углу и что-то писал или читал. Там можно было пофилософствовать с Есениным-Вольпиным на политические или поэтические темы. А наша квартира в это же время стала приютом для многих людей. Ирочка Уварова пишет: "В ту пору все мы долго и подолгу общались, но нигде не набивалось более людей, чем в подвале на улице Красина". По вторникам вечером вход в нашу квартиру был совершенно свободным. Чаще всех наши вторники посещали Ю. Соболев, Р. Минна, Е. Нутович, В. Янкилевский, Л. Токмаков с женой Ириной, В. Пивоваров, И. Уварова, И. Кабаков, Э. Булатов, В. Ворошилов, братья Алимовы. Всем нравились наши собрания и наши скромные чаепития. Как-то на одной из выставок мы с Юло обратили внимание на небольшую картину с локально яркими цветами, которые как-то странно уживались на этом небольшом холсте. Познакомились с автором. Это был Олег Целков, в то время он только что оформил самый модный московский спектакль - "Дамоклов меч" в Театре Сатиры. Очень скромный, непритязательный в еде и в одежде, он посещал наши вторники вместе со своей женой Татьяной, иногда приносили пол-литра. На такую ораву водки было маловато, и тогда складывались и бежали за бутылкой на Маяковскую площадь, к таксистам у ресторана "Пекин".

Вскоре у нас появился еще один замечательный человек, Аркадий Акимович Штейнберг, выпускник ВХУТЕМАСа. Аркадий Акимович освободился из лагеря и обосновался поначалу в Тарусе. Переехав в Москву, он вел курсы переводчиков в Центральном Доме литераторов. Он сопровождал скромнейшую милую жену молодого художника и поэта Михаила Гробмана. Ирочка в то время училась в педагогическом институте имени Ленина на факультете русского языка. Миша редко сопровождал свою жену Ирочку Врубель-Голубкину. Иногда наши близкие перешептывались о бесплодных ухаживаниях Штейнберга, а кто-то ехидно улыбался. Ирочка Врубель-Голубкина была чиста как ангел, а Гробман уверен в своей жене. Иру и Аркадия Акимовича связывали литературные интересы. Они сидели всегда рядышком, и он, изысканный кавалер, то подливал ей чай, то подкладывал кусок торта, и оба без устали дымили сигаретами. Я тоже очень полюбила Аркадия Акимовича. Он был как бы с другой планеты, с хорошим образованием, с манерами. Ему предсказывали блестящее будущее, но арест оборвал все эти надежды. Иногда он много и интересно рассказывал, и было непонятно, это быль или выдумка. Симпатии к нашему дому и к нашим сборищам нашли, наверное, особое место в его сердце. И не только ко мне как к хозяйке, но и к картинам Юло.


Они вместе сделали книгу, то есть Юло иллюстрировал его стихотворения, и мы как-то раз были приглашены к нему в гости. Встретила нас жена Валентина Георгиевна. В молодости она была, вероятно, ослепительной красоты, но два ареста Аркадия, двое мальчишек, которых она растила одна, тяжелая жизнь оставили свой отпечаток, к тому же она очень много курила, но все же сохранила следы былой красоты. Сыновья выросли и тоже стали художниками. Бориса Штейнберга я совсем не знала, а с Эдиком Штейнбергом меня связывала, как говорят, закадычная любовь. С первого же посещения мне понравился этот блатной малый с цыганскими глазами любителя кутежей и женщин. Мы с Юло долго рассматривали его работы, и долго Эдик рассуждал с Юло на высокие темы. Ходил он в меховом белом военном тулупе, всегда нараспашку, в сопровождении высотных дам, очень красивых, глазастых, заносчивых, которые взирали на все с презрительной миной на лице. Наравне с Аркадием Эдик стал завсегдатаем наших творческих встреч.

Как-то приходит Эдик тихий-тихий, на шее крест, а рядом с ним малюсенькая пигалица. Тонюсенькая такая, но видно, что умна и хитра. Звали ее Галочка Маневич. По тогдашней моде она окрестила этого неверующего хулигана. Потом они поженились и стали жить в квартире, обставленной мебелью из красного дерева, а стену завесили иконами. Эдик стал послушен, разумен, но стоило его Галочке отвернуться, как тут же вдрызг напивался, потом просил прощения, снова начинал работать, писал картины.

Каждый вторник приходил мой любимый художник Александр Васильевич Харитонов. Саша всегда сидел в углу, стараясь быть несметным, и рисовал, рисовал, а потом дарил мне рисунки. Один из них, мальчик с цветком, я, уезжая в Израиль, отдала в тартуский музей. Саша Харитонов был совершенно русский человек, русский художник, он был какой-то, как мне казалось, нестеровский. Был добрый, застенчивый, всегда улыбался. Как-то раз он пришел с девушкой, не то китаянкой, не то филиппинкой, и объявил ее своей женой. Позже она мне плакалась, что Саша-то очень симпатичный, но, как напьется, выгоняет ее на улицу и всю ночь в дом не впускает. Саша, когда я его корила, ворчал, отнекивался и отворачивался.

Приходили молодые художники, которых Юло очень уважал: Б. Белов, Клячко, В. Дувидов, Юра Красный, Пожарский, Борис и Сергей Алимовы. Каждый вторник к нам наведывался Женя Нутович, фотограф из Третьяковки. Он смотрел влюбленными глазами на Юло, на его работы. Женя был страстным коллекционером, и все хотел получить как можно больше работ.

Приходил Женя Бачурин. Он был очень ранимым, всегда обижен, сердился, что его считают больше певцом, чем художником. Теперь Женечка стал всем известным бардом. Есть у него песня, посвященная памяти Юло. Большим украшением наших вечеров были Саша Великанов и Коля Эпов. Театральные художники, два красавца, покорители женских сердец. Они сразу привлекали внимание всей женской половины собравшихся. В ту пору мне удалось с большими трудностями приобрести радиолу "Латвия" и пластинки "Битлз". Господи, как нас тогда преследовали за эту замечательную музыку, за длинные лохмы, как у битлов, за узкие брюки и пиджаки. Юло тоже отрастил себе прическу под битлов.

Поздно вечером, после закрытия кафе "Артистическое" появлялся театральный критик Саша Асаркан. Саша был человеком не без странностей. В комнате, в которой он жил, не было, буквально, ничего, одни стопки газет, а посередине, между ними - дорожка, которая вела к его скромному ложу. Зимой и летом он ходил в одной и той же ковбойке, зимой ее дополняла береточка, а в зубах неизменно торчала сигарета. В один из вторников он появился у нас выбритый, вымытый, в теплой куртке, закутан в мохеровый шарф, а на голове ушанка. Глаза у него сияют и сам он загадочно улыбается. И тут входит Она, которая оказалась моей салонной подругой Ирочкой Уваровой, и тоже вся светится.

За книгой о физике издательство предложило иллюстрировать научно-фантастический рассказ "Падение сверхновой". В том же году Юло иллюстрировал для издательства "Искусство" книгу по истории граммофона. Юло записался во всевозможные библиотеки, вплоть до районной. Он рылся в подшивках старых журналов, которые наш сосед хранил в темной комнате, стал покупать книги. Юло задыхался от иллюстрирования, но не от самой работы, а от необходимости встречаться и разговаривать с партийным руководством издательств, которые лучше его знали, как нужно оформлять книги. Переделки мучили его, и вечерами он жаловался и грустил.

В один из таких вечеров, когда наши гости разошлись рано, а Юло был страшно подавлен, нагрянули к нам художники Елисеев и Скобелев, приведя с собой костяк "Современника". Эта компания предложила Юло оформить спектакль В.Аксенова "Все на продажу". Пришли они совершенно пьяные, обсуждая свою сумасшедшую идею, что для спектакля им надо три художника и чтобы каждый из художников оформил бы по одному акту пьесы. Первое действие - Скобелев, второе - Елисеев, а третье - Юло, и общее художественное руководство тоже его. Олег Ефремов вставал, падал, опять вставал и со слезами на глазах говорил Юло: "Ну, объясни, что это в твоей картине, а? Ну, объясни, как все это понимать?". Олег Табаков и его малюсенькая жена Л. Крылова тоже упрашивали Юло рассказать о своих находках в искусстве. Конечно, ничего из этой затеи не вышло. Оформил спектакль главный художник театра Петр Кириллов.

Еду я как-то на работу. На остановке на Садовой жду троллейбуса. Подходит изящный, стройный, хорошо одетый человек, кланяется мне и говорит: "Здравствуйте, как ваше здоровье, как Юло?" - а я в ответ: "Простите, я вас не помню". "Я Борис Алимов, мы с братом Сережей бывали у вас на вторниках. Я - главный художник журнала "Знание - Сила". Теперь вспомнили?"

Действительно, не упомнить всех, кто к нам заходил.

Помню художника Леню Ламма. Ламм, Соболев и Юло на троих нанимали одну натурщицу и писали ее, а может, и любились, кто знает? Ламм всегда на эту тему отмалчивался, Соболев отнекивался, а Юло утверждал, что это необходимо для творчества.

К вечеру компания разрасталась, все шумели и спорили, о фильмах, картинах, спектаклях. И вдруг - тишина. Появлялся Михаил Гробман, Миша в ту пору был как статуя - микельанджеловский Давид. Он был одухотворен своими личными переживаниями, всем тем, что большинство художников нашего времени не видели и не понимали. Все смолкали, когда приходил Миша, и начиналась главная тема - еврейский вопрос. Миша рассказывал нам о Земле Обетованной, о Шестидневной войне, и мы все вместе радовались победе Израиля. Юло радовался вместе с нами и обсуждал потом это с моим отцом. Миша тогда утверждал, что мировым центром искусства должен стать Иерусалим.

СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ

В эти же времена наш друг Илюша Кабаков купил свою первую квартиру и пригласил нас на новоселье. Квартира находилась за Курским вокзалом, в новом доме, двухкомнатная, пока почти совсем без мебели, но с холодильником. У Илюши уже была маленькая дочь, а жену, как ни странно, звали Ирочкой. Она была одним из главных специалистов по польскому кино. Она была не очень красива, но, как только она начинала говорить, все забывали об этом и слушали, раскрыв рот. Ирочка в тот вечер ругала Илью, не то за то, что гостей привел, не предупредив, или за то, что стульев не хватало. А я все завидовала, что у них такая большая, светлая квартира, да еще и с паркетом, вот бы нам тоже такую... Юло отнекивался, говорил, что нам так и так дадут, ведь всех из подвалов выселяют, да и денег все равно нет. У Ильи - да, ему везет, его все время переиздают, у него есть деньги. Юло меня не переубедил, и я совершенно не понимала, почему нам надо продолжать жить в подвале. Так, рассуждая, мы подошли к нашему дому на Красина и увидели великолепную громадную машину американского посольства и посыльного, который вручил нам приглашение на прием. Праздновался день какой-то дружбы советско-американских художников. Наша дворовая публика долго стояла в оцепенении, пока этот лимузин не скрылся из глаз.

Я боялась идти, но любопытство взяло верх. Надев новый красный костюм, нацепив длиннющие серьги с жемчужинами и забравшись в высоченные английские туфли, которые были велики мне на два размера, отправились на прием. Идти было тяжело, и Юло сердился: "Ну, зачем ты их купила, ну, зачем?" А мне других уже не досталось, и так хотелось походить в таких модных черных лодочках. На приеме было много художников. Брусиловский со своей малюсенькой женой, переводчицей. Толя ее очень богато одевал, на ней всегда были бархатные черные платья с громадными кружевными воротниками, из которых ее было еле-еле видно. Сам Толя, выглаженный, причесанный, с улыбкой общался то с одним американцем, то с другим. Были Жутовский, Булатов, Васильев. Важно восседал режиссер Герасимов со своей женой актрисой Тамарой Макаровой. Юло все время носил нам бокалы с питьем и малюсенькие сандвичи. Многие из наших знакомых ходили, пошатываясь, от обилия еды и питья на халяву. Жена посла, красивая женщина, которая немного художничала и покровительствовала нашей богеме, показывала свои работы, развешанные по стенам дома. Вскоре все это приелось, показалось скучным, и мы ушли.


Гуляя по Арбату, мы дошли до Театра киноактера, где был хороший ресторан и много интересной киношной публики вперемешку со всякой шушерой. Там мы решили поужинать. Мы долго изучали меню и, наконец, остановились на рагу из баранины и пожарских котлетах. Я с Ириной и Илюшей Кабаковым пили нечто из ананаса, белого вина и шампанского, а Юло, как всегда, водку с пивом. Славно погуляли. Там за разговором мы выяснили, что, оказывается, его матушка была хорошо знакома с семьей моего дяди, и что, приди Илюша на семидесятилетний юбилей моего дяди, мы смогли бы все вместе перезнакомиться намного раньше, сразу после нашего приезда в Москву. "Жаль, жаль, - говорили Юло и Кабаков, - сколько драгоценного времени пропало". Потом мы стали обсуждать, как мы пойдем в Дом журналиста, где будут отмечать тридцатилетие журнала "Знание - Сила".

Организацию художественного оформления этого праздника поручили Борису Алимову, Сергею Алимову, Борису Лаврову и Михаилу Гробману. При входе они соорудили куклу, но начальство сочло ее неприличной и велело снять. Были развешаны плакаты, было красиво и весело, сновали знакомые милые лица Олега Целкова и Тани, Нусберга, А. Великанова, Кабакова, Ромадина, Бисти, Эпова, многих журналистов и редакторов, работавших в этом журнале. Потом нам показали американский фильм режиссера Крамера. Это была антивоенная картина " На последнем берегу". Фильм потряс меня, я долгое время ходила под впечатлением от этого фильма. Потом был ужин, на котором Борис Алимов дал по морде Леониду Финкельштейну за то, что тот предвзято относится к своим сослуживцам, всех подозревает в нелояльности и не выпускает в командировки за границу. Алимов таки оказался прав. Финкельштейн сам не вернулся из своей первой заграничной поездки в Англию.

ОПЯТЬ НЕИЗВЕСТНЫЙ

Вскоре у Юло был день рождения, мы ждали гостей. На столе в вазе стоял букет хризантем. Юло, радостно предвкушая вкусный ужин и веселый вечер, ходил вокруг стола, потирая руки, и расставлял фужеры и рюмки. Заскочил на минуту Эрнст Неизвестный, постоял у моего разбитого пианино, поздравил Юло и убежал. "Что случилось, - спросила я Юло, - почему так быстро ушел Эрнст?" Оказывается, он поселил у себя в мастерской рыжую Жанну, артистку из театра Станиславского, а его жена Дина, узнав об этом, забрала дочь и ушла из дома. Поговорив немного на эту тему, мы весь вечер пили, танцевали, пели песни, а потом вместе с подругами устроили настоящий концерт. Все веселились до самого утра. Утром я уезжала с театром на гастроли. Посадив меня в поезд и помахав мне рукой, Юло исчез, а поезд покатил, уж не помню, в какой город. Я оказалась в одном купе со своей подругой Ларисой Рейслер и актером Яном Краснянским. Четвертым был незадолго до этого переехавший из Таллинна Николай Алексеев. На столике уже стояли жареная курица, соленые огурчики, редиска, ну, и, конечно, водочка. Коля сидел грустный-прегрустный, и я, чтобы развеселить компанию, начала рассказывать последние байки, ну, и историю с Эрнстом Неизвестным. "О, - закричал Коля, - так ведь это моя жена Жанна!" "Ну, тогда не волнуйся, это долго не продержится", - говорю я ему. Но Коля и сам быстро утешился.

В свои редкие выходные дни Юло любил выходить в наш сад, рядом с домом, почему-то прозванный "Софейкой". Там у нас была отгорожена своя территория. Посреди садика на постаменте стоял большой бюст Ленина. Юло садился под ним и начинал рисовать детей нашего двора. Они гурьбой бежали к нему и занимали вместе со своими родителями живую очередь. Всем хотелось получить портрет на память.

Основное время Юло проводил в мастерской. Юло и Илья Кабаков вместе делили свои темные, сырые студии, делили и свои скудные обеды. Илья Кабаков очень сблизился с Юло, он был его ближайшим другом до последнего часа. Кабаков написал очень серьезную книгу о творчестве Соостера.

Юло любил варить невообразимые обеды и все похвалялся своими рецептами. Кабаков вспоминает о такой еде: "Сначала клались на горячую сковородку котлеты по восемь копеек, немного поджаривались, потом Юло доливал горячую воду, и кора все закипало, клал кусочками плавленый сыр, лук, специи и все, что было в нашей мастерской, потом все это уплеталось с невероятным удовольствием нами и нашими случайными гостями".

НЕ ЧЛЕН СОЮЗА

Большие события разворачивались в нашей жизни. Илья Кабаков, друг и соратник, построил себе мастерскую и стал помогать Юло добиваться такого же разрешения на строительство. Все чердаки в доме на Кировской принадлежали Союзу художников, а Юло так и не был принят в члены союза. Сначала решили, что надо все-таки попробовать вступить в союз. Юло нервничал, беспокоился, он знал, что его живописные работы никто из начальства и смотреть-то не хотел, никто не хотел их понять. После долгих дебатов и уговоров Юло все-таки согласился подать работы на комиссию. Первый тур - удача! Второй тур - прошел!! А вот третий... Приходит домой и рассказывает: "Я расставил свои картины, а они смотрят, потом - долгое молчание, начинают прохаживаться, а потом разразилась жуткая ругань, кричат - "Убирайся!". Я собираю свои картинки, связываю их в коридоре, вдруг слышу, опять меня зовут. Опять разложил картины, опять молчат, долго смотрели. Дальше этого дело и не пошло".

Когда Юло умер, Союз графиков, председателем которого был Васин, постановил выписать семье 200 рублей. Тогда это были большие деньги. Кабаков был счастлив сообщить мне, что есть такое решение и что можно поехать и получить деньги. Потом вдруг что-то с этим делом замялось, через несколько дней приходит Васин и говорит: "Представляешь, мне даже в голову не пришло, что Юло не член Союза графиков. Мы, к сожалению, ничего в этой ситуации сделать не можем, в помощи вам отказано". "Такой художник, а не член союза!" - горевал он.

Да, художник Юло Соостер не был членом союза. В журнале "Литературное обозрение" за 1992 год было написано: "Юло Соостер - незаурядное явление в развитии нашей графики 60-х годов". Сколько сил и здоровья было потеряно из-за этого идиотского членства.

В последнее время Юло возненавидел книги. Он очень страдал, что приобретает большую известность как график, а не как живописец, хотя именно живопись составляла сутьтворчества. Каждая книга, которую он иллюстрировал, никогда не выходила спокойно. Всегда придирались к его рисункам, всегда заставляли переделывать в угоду бытующему вкусу. А сам он верил, что есть жизнь на Марсе, что существует загробный мир. Он все хотел испытать на себе, все попробовать. Главное, он хотел прочувствовать, что испытают люди, когда приближается смерть. Хотел узнать, что такое рай и ад, хотел испытать мучения чистилища. Он не раз говорил мне, что хочет узнать, что ощущает убиваемый. Как-то он натянул себе на шею веревку и стал затягивать, дождавшись чувства тошноты. После тошноты наступило сладчайшее ощущение вознесения к небесам, и тогда он отпустил веревку.

Он не раз стоял под проливным дождем, слушая, как гремит гром и сверкают молнии, он лежал в снегу до замерзания, он привязывал себя ночью к дереву, так ему хотелось увидеть луну и звезды сквозь сон. Господи, что только не приходило в голову этому сумасшедшему художнику. Принимал морфий, курил гашиш. И все это для того, чтобы научиться передавать человеческие чувства в рисунках и картинах. Он хотел любить всех женщин на свете: тонких и толстых, красивых и страшных, блондинок и брюнеток, рыжих и каштановых. Он хотел объять необъятное. Бегал в клетке, как зверь, досадуя до звериного рыка, что его не понимают. Топал в ярости ногами, а злость топил в вине. Но, проспав ночь, вставал, улыбался и усердно принимался за работу. Я не помню, чтобы он когда-нибудь говорил о грехе и покаянии. Я не помню, чтобы он вникал в тайны религии. Юло был неверующим. Он был очень просвещен, хорошо знал Библию. Он любил рассуждать о происхождении мира. Он знал обряды мусульман, католиков, лютеран и баптистов. С моим отцом они беседовали об обрядах иудаизма. Ему все было интересно, до всего было дело.