Кроме писания портретов и ежедневной игры на рояле по вечерам, Буковецкий ничем больше не занимался (Петр Александрович Нилус вел все его дела). У него на самом верху дома была прекрасная мастерская, устланная коврами, с удобной мебелью и огромным окном над тахтой. В этой студии было много икон, которые он собирал, - весь их кружок увлекался антикварством.

Буковецкий, «враг вообще всех одесских жен», ставивший очень высоко дружбу, устраивавший мужские обеды по воскресеньям, оказал мне внимание. Говорил он немного, кратко, но метко. Мы проехали по самым лучшим улицам Одессы через Маразлиевскую и по Французскому бульвару к морю. Вышли из экипажа, немного прогулялись. Все было чинно, по заранее обдуманной программе. Потом отправились обедать на Княжескую, где у Буковецкого был доходный дом, а для себя он выстроил особняк в два этажа, с большим вкусом и удобствами.

Подъехав к нему, мы вошли в высокие двери парадного входа. Меня поразил вестибюль: на стене висело огромное панно в зеленых тонах. Тут же стоял длинный загибающийся диван, перед ним - стол с высокой лампой.

Хозяин повел нас наверх по широкой лестнице с красивыми деревянными темно-коричневыми перилами. Двухэтажный особняк Буковецкого внутри был весь обшит темным деревом. С просторной площадки небольшая дверь вела на балкон, рядом находилась уютная гостиная и огромная мастерская - почти во всю стену окно на север - с мольбертами, подрамниками и несколькими портретами. В этом особняке была и картинная галерея с произведениями хозяина и местных художников. Больше всего было этюдов. Но я не успела в этот раз ознакомиться с картинами.

Все комнаты были очень высоки и просторны. Мы спустились вниз, и Буковецкий показал мне свой кабинет и спальню. Мне и в голову не пришло, что в этих комнатах мы будем жить лет через десять.

Первая из них была кабинетом и библиотекой. Большой письменный стол, вертящиеся открытые полки для энциклопедического словаря. По стенам дубовые шкапы с книгами.

По узкому проходу мы прошли в его спальню. Мягкий диван для дневного отдыха. Кровать с ночным столиком, на котором лежала одна книга. Буковецкий, усмехнувшись, сказал:

— Нельзя читать сразу две книги, а у некоторых на ночном столике лежит даже несколько.

После осмотра всего мы прошли в столовую, где застали Нилуса, который, собственно, делил с Буковецким жизнь и имел в этом же доме свою чудесную мастерскую. Были приглашены к обеду Куровский и Заузе, но без жен.

Большая столовая очаровала меня: мебель красного дерева, стол без скатерти. Обед начался оригинально: на первое подали рыбу с холодным старым вином, затем суп. Почему-то Буковецкий находил, что нужно начинать всегда с рыбы. К жаркому было подано хорошее, в меру подогретое красное вино. Вина, кушанья были утонченные.

Кофий подали в вестибюль. Мы сели за стол под лестницей. Уже за обедом царило оживление, а тут наступило настоящее веселье. Ян (Бунин) представлял отсутствующих приятелей, а иногда и присутствующих друзей, Буковецкий вставлял меткие замечания, Куровский, немного кривя рот и будучи трезв, выражал оригинальные мнения, один Нилус был молчалив».

http://obodesse.at.ua/publ/knjazhesk...govoj/1-1-0-67

P.S. В 20ых или 30ых годах в дом к Евгению Буковецкому советская власть подселила кучу народу, оставив ему лишь часть дома, поэтому часть мебели и прочего имущества он был вынужден продать. Одним из покупателей был художник Коновский П.С.
Есть легенда, что в 30ых годах, когда Алексей Шовкуненко, собирался переезжать из Одессы в Киев, то он тоже продал диван из дома Буковецкого своему приятелю Коновскому (для молодой супруги последнего).

P.P.S. Мастерская Буковецкого поменяла множество владельцев, там работал Владимир Стрельников.
А сейчас в мастерской Буковецкого работает художник Серафим Чаркин.

А затем, предоставляю г. Мормонэ доказывать справедливость своих слов какими ему угодно способами и с своей стороны готов дать объяснения лицам, которых он укажет, а от дальнейшей полемики в прессе отказываюсь" (Одесские новости. 1910. No 8254. 31 октября. С. 5).
В следующем письме в редакцию Мормонэ потребовал от Соломонова в двухнедельный срок назвать двух компетентных лиц с его стороны, чтобы создать суд чести для разрешения их спора (см.: Одесский листок. 1910. No 288. 15 декабря. С. 3). Так как Соломонов, очевидно, не реагировал на ультиматум Мормонэ, тот подал на него жалобу в суд за клевету в печати.
Бунин, несомненно, был хорошо осведомлен об этом деле, так как на судебном процессе, состоявшемся 29 февраля 1912 г. в переполненном зале Одесского окружного суда, в числе свидетелей и экспертов выступали близко знакомые ему лица -- художники В. X. Заузе, П. А. Нилус и писатель А. М. Федоров. Выслушав мнения свидетелей и экспертов о том, что по отношению к скульптуре Мормонэ "Эвридика", моделью для которой художнику служила собственная жена, нельзя говорить о "формовке" (т.е. о непосредственной отливке с модели, считающейся среди художников позорным способом работы, равносильным плагиату), так как скульптура эта сначала была излеплена, а только потом отлита, суд принял аргументацию истца, подтвердил клеветнический характер статьи Соломонова и приговорил его к двум неделям ареста при полиции за оклеветание Мормонэ в печати (см.: Дело об обиженном скульпторе: Окружной суд // Южная мысль. 1912. No 151. 1 марта. С. 5; Дело Мормонэ с Соломоновым // Одесский листок. 1912. No 50. 1 марта. С. 5).
Этим инцидент, однако, не исчерпался. Одесская газета "Южная мысль" выступила с комментариями к вынесенному приговору, открыто называя Мормонэ бездарным плагиатором, прибегающим к уголовному суду, чтобы заткнуть рот свободной критике (см.: Камышников Л. М. Покушение на свободу критики // Южная мысль. 1912. No 151. 1 марта. С. 3). На следующий день последовала первая часть анкеты, посвященной этому вопросу, в которой приняли участие И. Бунин, С. Юшкевич и П. Нилус (см. No 8 настоящей публикации). Мормонэ ответил очередным письмом в редакцию (Южная мысль. 1912. No 153. 3 марта. С. 3), в котором оправдывал свои действия. Между прочим, он выразил сожаление о том, что Соломонов не согласился на его предложение обратиться к третейскому суду. Рядом с этим письмом было напечатано продолжение газетной анкеты, в которой художник В. А. Издебский свидетельствовал, что он тщетно пытался склонить Мормонэ к третейскому суду. Комментируя это заявление Издебского, заведующий редактор "Южной мысли" Л. М. Камышников открыто обвинил Мормонэ во лжи.
День спустя "Южная мысль" опубликовала последнюю часть анкеты, в которую вошла и перепечатка статьи журналиста "Одесского листка" Н. Москвича (Москвич H. H. Скромные речи: Скульптор-рецидивист // Одесский листок. 1912. No 52. 3 марта. С. 2; Южная мысль. 1912. No 154. 4 марта. С. 4). Н. Москвич припомнил Мормонэ, как в 1897 г. он уличал скульптора в том, что голова его статуи П. И. Чайковского представляла собой плагиат произведения И. Я. Гинцбурга (см.: Москвич H. H. Постные речи // Одесский листок. 1897. No 52. 25 февраля. С. 3). Мормонэ оправдывался тогда следующим письмом в газету: "Удивляюсь той смелости, с какой г. Москвич утверждает, будто я похитил голову композитора Чайковского у скульптора Ильи Яковлевича Гинцбурга. Нелепость взводимого на меня обвинения заставляет меня думать, что г. Москвич написал свою заметку, или совершенно не думая о том, что пишет, или же по внушению моих недоброжелателей. Г. Москвич оскорбляет меня не только как художника, но и как честного человека. Справедливость того, что я не похищал головы Чайковского у Гинцбурга, как смело выражается г. Москвич, могут подтвердить сведущие в искусстве лица, которые видели, как я лепил фигуру Чайковского. Лица эти -- гг. Кишиневский и Боски. Если г. Москвич не сообщит мне лично или письменно, от кого он почерпнул ложные обо мне сведения, то я принужден буду привлечь его к суду, дабы оградить себя от незаслуженных оскорблений" (Новороссийский телеграф. 1897. No 7063. 28 февраля. С. 3; см. также: Москвич H. H. Обессатиренная мораль // Одесский листок. 1897. No 56. 1 марта. С. 3; Москвич H. H. За неделю // Одесский листок. 1897. No 64. 9 марта. С. 2--3).
После напоминания этой старой истории Мормонэ был вынужден послать очередные письма в редакции "Одесского листка" и "Южной мысли" и объяснить свои действия 15-летней давности ссылкой на собственную незрелость и заказной характер тогдашней работы. При этом Мормонэ признался в том, что он тогда действительно "придерживался характера головы Чайковского работы Гинцбурга" (Мормонэ И. И. Открытое письмо г. Москвичу// Южная мысль. 1912. No 157. 8 марта. С. 5), что в 1897 г. он отрицал.
После такого публичного позора Мормонэ группа художников, и среди них друзья Бунина П. Нилус, Е. Буковецкий, В. Куровский, К. Констанди, сочла необходимым послать коллективное письмо в редакции одесских газет с уверением, что Мормонэ "и как художник, и как человек, не потерял в наших глазах того уважения, которым он пользовался как художник и человек до этого печального дела" (Южная мысль. 1912. No 161. 13 марта. С. 5; Одесский листок. 1912. No 60. 13 марта. С. 6). Камышников в своем комментарии к этому коллективному письму признал, что пора оставить Мормонэ в покое, но при этом прибавил, что коллективное письмо художников производит "крайне неприятное впечатление своей партийной узостью и кружковой нетерпимостью к печатному слову, к свободной критической мысли" (Камышников Л. М. Защитникам // Южная мысль. 1912. No 161. 13 марта. С. 5).
Судебное дело Мормонэ--Соломонова тянулось до 1914 г., когда наконец Сенатом была отклонена кассационная жалоба Мормонэ и признано, что статья Соломонова не носила клеветнического характера (см.: Художественная критика: Дело И. Мормонэ и М. Соломонова // Одесские новости. 1912. No 8839. 4 октября. С. 5; Дело скульптора И. Мормонэ и худож<ника> М. Соломонова: (Суд<ебная> палата) // Одесские новости. 1913. No 9139. 1 октября. С. 7; Дело И. Мормонэ с М. Соломоновым // Одесский листок. 1914. No 33. 5 февраля. С. 5).
http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_19..._bunina2.shtml