Вернуться   Форум по искусству и инвестициям в искусство > Дневники > Взгляд и нечто

Оценить эту запись

Алексей Смирнов

Запись от Вадим Алексеев размещена 07.01.2014 в 00:16

Оригинал взят у alexvadim в Алексей Смирнов
Крестный ход непоминающих вокруг Кремля

Темы распада Русской Православной Церкви, растянувшегося на весь двадцатый век, неоднократно обсуждались и в моленной Величко, и в Киселевском кругу, и особенно авторитетно на эту тему витийствовал Илья Михайлович Картавцев, который на примере русской революции очень последовательно критиковал наше славянофильство, вскрывал его придворные и немецкие корни.
Они считали, что Россия погибла, в основном, из-за внутренних причин. Извне к гибели ее подталкивала кайзеровская Германия. Левые еврейские интеллигенты играли в гибели России второстепенную роль. Они были не первопричиной, а орудием зла. Евреев в России было численно мало... Но, значит, нужны были русским, очень нужны худшие представители евреев, вроде Парвуса и Троцкого. Троцкого русские носили на руках, как Наполеона после Аустерлица. Много пишется о роли в русских делах мировой закулисы, но мало пишется о закулисе русских духовных болезней, а ведь именно в них — основное зло. Беда пришла не из Берлина и Америки, а отсюда, от нас самих. Очаг внутренних болезней очень давно зрел в Москве и Петрограде. Завершение кризиса петровско-романовской монархии произошло в 1917 году.
Сын губернатора, библиограф и геральдик, досконально изучивший историю дворянских родов России, Илья Михайлович, вернувшись в Москву, был самым эрудированным человеком в городе по генеалогии. К нему даже обращалась Инюрколлегия по вопросам спорных наследств. Он установил права русских дворян Хомутовых на наследство английских аристократов Хамильтонов, чьи предки заехали в Россию и получили здесь рабскую фамилию.
Истоки славянофильства, по взглядам Ильи Михайловича, были в немецком романтизме и немецкой идеалистической философии. Живое христианство, живое православное делание как-то обошло наших славянофилов. Они хотели ославянить петербургскую монархию и втянуть ее в балканские кризисы и освобождение Константинополя. После расовой революции 1917 года, а то, что эта революция была именно расовой, в ходе которой высшая элитарная русская paсa (патриции и жрецы) была истреблена низшей русской расой (плебс и рабы), никто в нашей среде не сомневался. Аналогии с Римом и Ватиканом были у всех на устах - варвары захватили третий Рим, красные вандалы и гунны разрушили православную империю. В свой последний приезд в Москву больной Блок говорил о гуннской сущности большевизма. Это, со слов Коваленского, вошло в обиход. Невольно вспоминаются слова Гумилева, сказанные Одоевцевой о вестготской природе большевизма и слова белого генерала Покровского о скифско-сарматской организации красной Таманской армии, которой он хотел противостоять и закрыть ей дорогу.
С таких позиций несколько по-иному просматривалась и новейшая история нашей Церкви. Сейчас существует упрощенный взгляд на Катакомбную Церковь и на нас, непоминающих: люди не приняли Декларации митрополита Сергия и ушли в подполье. Конечно, мы не приняли ни обновленчества, ни сергианства — новой формы обновленчества. Но наши интеллигентско-дворянские подпольные общины пересмотрели и весь опыт синодальной Церкви, приведший ее к капитуляции перед большевизмом.
Очень большое число синодального духовенства качнулось и к обновленцам, и к сергианам. Участь их тоже была ужасна — чекисты хватали по внешним признакам, за крест и бороду, не разбирая, какой ориентации схваченный. Наши отцы и деды понимали свою катакомбную миссию как возвращение к подлинному, дониконианскому православию, отбрасывая огосударствление Церкви в синодальный период. Проводили прямые аналогии со временами Веспасиана, эпохой татарского ига и преследованием верующих при якобинском терроре. О якобинцах помнили и сами большевики, вешая в алтарях закрытых церквей портреты кровавых собак Франции — Марата и Робеспьера. Тогда не только детей, но и собак называли Маратиками.
Все в двадцатые годы как бы забыли о синодальном периоде, из него помнили только преподобных и некоторых святых, особенно Серафима Саровского, и вздыхали о тех временах, когда были свободно открыты храмы и монастыри. Старая провинциальная и крестьянская Россия была целиком сакральной страной, в России почти не было светской, отдельной от Церкви, культуры, и поэтому уничтожение на девяносто процентов храмов привело к полному одичанию народа. То же самое произошло и в Монголии Сухэ-Батора, где тоже лишили кочевников тысячелетней культуры, переплавив на патроны их будд и сожгя рукописи и книги
Россия также была страной иконоверия, и, разгромив храмы, людей лишили абстрактной веры, заземленной о живопись и музыку. В те годы члены наших общин мысленно обращались к эпохе Смутного Времени, к опричнине Ивана Грозного, к Сергию Радонежскому и его ученикам и последователям. В условиях крайних гонений численно не очень большое непоминающее движение катакомбников вернулось к подлинной чистоте первоисточников нашей Византийской веры.
Интересно, что даже в современных восстанавливаемых сергианских храмах, стараются воссоздать эстетику не послепетровского периода, а интерьеры в стиле XV-XVI веков. В крайне правых современных политических движениях тоже велика тяга к досинодальной архаике, они тяготеют к старообрядчеству, к разным ветвям катакомбников, которых они называют «средневековыми формами православия». Налицо явное всеобщее разочарование синодальным периодом русской Церкви. И на фоне этого разочарования попытки сергиан вернуться к внешней помпезности синодальной государственной Церкви выглядят нелепо и несвоевременно. Фактически большевистскую псевдо-церковь Алексей Ридигер меняет на псевдоправославие, завораживая бывших советских рабов торжественностью церемоний. Перекрашенные в демократов коммунисты очень и очень далеки он имперского чиновничества погибшей России, которые, при всех своих недостатках, были искренне верующими людьми и не страдали раздвоением личности, как бывшие обкомовцы, не умеющие правильно креститься.
Русская Зарубежная Церковь имеет свой огромный опыт выживания в чуждой православию среде, но они не имеют опыта гонений православия, который пережили катакомбники. У зарубежников все вышло проще: жили в дореволюционной России, все в ней проиграли, потом помогали белым, потом погрузились на корабли и оказались на Балканах. Мой близкий родственник, Н. М. Абрамов, вместе с профессором Верховским, был секретарем Ставропольского Собора, при Войсковом атамане Филимонове, тоже бывшем наполовину Абрамовым. В воззвании этого Собора были высказаны мысли о придании борьбе с большевиками религиозного характера, а в послании Собора провозглашалась идея, что военачальникам надо водрузить на знамена кресты и призвать войска бороться за гонимую Святую Церковь и за спасение распятой революцией России.
К сожалению, это воззвание не было поддержано участниками Собора, и протоиерей Востоков, основной автор воззвания, остался в меньшинстве. Не объявив священной войны против безбожного большевизма, белые, конечно, проиграли. Да и сам Патриарх Тихон и его окружение не были Гермогенами и вели неясную и нечеткую линию, за что и поплатились жизнями.
И в Строгановской, и в Киселевской моленной были копии стенограмм Соборов и церковных совещаний как с территории Белого Юга, так и Белой Сибири. Я даже видел Харбинскую церковную документацию. Кто-то привозил, кто-то доставал, хотя и рисковал жизнью. По-видимому, это делали инженеры, которые в тридцатые годы ездили за рубеж: набираться опыта на европейских заводах. В нашей семье тоже был такой инженер, из гусарских корнетов, сделавший карьеру при большевиках и угодивший с Туполевым в казанскую тюремную «шарашку». Я в молодости увлекался одно время символизмом и русскими писателями и историками церкви, которых приютил Митрополит Евлогий в Париже. Эти увлечения не поощряли как декадентские и упадочно-западнические. Уже «тишайшего» Алексея Михайловича осуждали за скрытое западничество, за разгон Земских Соборов, за доверие к Никону. Говорили, что, упразднив Земские Соборы, Алексей Михайлович подрубил корни своей династии, которая по инерции простояла еще триста лет и упала, как иссохшее дерево, не питаемое народными соками. Петровские реформы рассматривали как раковую опухоль на древе русской государственности.
Все это еще живо обсуждалось в начале шестидесятых годов. Вот только молодежи было мало — несколько девушек, потом неудачно вышедших замуж, и двое-трое молодых людей, избравших себе советские карьеры и оказавшихся потом даже в красной Патриархии. Вопрос смены поколений в общинах был очень сложен. Происходило постепенное размывание цельных личностей.
Наиболее крепки в вере и неприятии советских порядков были старики. Их дети, наши отцы, вынужденные жить и действовать в условиях большевизма, уже невольно усваивали элементы большевистских стереотипов и к концу жизни в известной степени духовно сломались и переродились. Поколение, рожденное в 1908-1910 годах, а это было второе поколение непоминающих, где-то до середины сороковых годов духовно сохраняли себя, а после войны они все сломались.
Зато люди, рожденные на рубеже и в том веке, были духовно бодры и молоды в свои восемьдесят. Та же Милитина Григорьевна, Илья Михайлович и Валериан Вадимович были намного моложе последующего поколения. У них была бодрая и даже веселая старость, они часто смеялись, шутили, говоря, что самое страшное уже позади и что большевизм теперь издохнет сам, как раненый зверь. А смертельно ранил его другой слуга антихриста — Гитлер, перемоловший самые агрессивные красные кадры.
Эти идеологические особенности лиц, участвовавших в московском духовном противостоянии Патриархии и красному Кремлю, изложены мною в связи с тем, что я хочу объяснить предысторию единственного в те годы открытого и публичного акта гражданского и церковного неповиновения режиму усатого антихриста в его сатанинском гнезде — на Красной площади и около Кремля.
В сорок первом, когда немцы подходили к Москве, у Строгановой состоялось собрание непоминающих мирян и духовенства Москвы и городов, примыкающих к Москве. Темой собрания было отношение к возможному взятию города немцами. Одна часть мирян и духовенства относились положительно к захвату Москвы немцами, другая — отрицательно. Победила русофильская и патриотическая линия, которую поддерживала и Строганова.
Суть этой линии была в том, что теперешние немцы — это совсем не те немцы, с которыми мы воевали в четырнадцатом году. Те немцы были намного приличнее, не в такой степени, как русские, но соблюдали кодекс офицерской чести. Эти немцы также набрали в свои карательные части массу обиженной на русских чухны: финнов, эстонцев, латышей, — а мы еще по революции знаем, какими палачами были люди Петерса и Вацетиса, так что от чухны добра не жди. Из оккупированных областей сообщают о плохом поведении немцев, о жестокостях и грабежах населения. Хотя есть и массовое возрождение православия на освобожденных от большевиков землях, но немцы, тем не менее, не хотят способствовать русскому самоуправлению.
На этом собрании, где был и мой отец, и Киселёва, и многие другие, было до десяти клириков из Александрова, Серпухова, Вязников, Дмитрова и других городов Подмосковья, где тогда еще существовали катакомбные общины. Тактика непоминающих, ввиду облав и арестов, была такой: священники должны жить в подмосковных городах, на дачах членов обшин, вести жизнь неграмотных сторожей, огородников, психически больных, прикидываться глухонемыми, и только на время приезжать и служить в московских домовых церквах.
Интересно, что все собравшиеся чувствовали себя историческими преемниками русского православия, ответственными за судьбу Родины. По сохранившимся историческим преданиям, чтобы сохранить Москву от нашествия иноплеменных, надо было пройти крестным ходом вокруг Кремля.
На строгановском собрании было решено совершить эту мистическую акцию и спасти город. Разными ораторами говорилось: «Православная Москва разорена большевиками, большинство храмов снесено и разорено, но многое, включая Кремль с половиной Кремлевских соборов и могилами царей, сохранилось, есть и отдельные верующие русские люди. Если город будет сдан немцам, остатки святынь будут поруганы до конца и пострадают люди. Мы все помним, как французы держали лошадей в алтарях и обдирали иконы, повторится то же самое. Мы будем молиться и спасем остатки старой православной Москвы и России, а не большевистский Кремль и красную Москву».
Была выработана и тактика задуманной акции. Один знакомый Строгановой, доверенный кремлевский и лубянский врач, взялся утрясти этот вопрос с «органами». Он сообщил, что верующие хотят совершить крестный ход вокруг Кремля, и это спасет и Москву, и лично товарища Сталина. Сталин в эти дни был в панике, своим бандитам-подельникам он тогда сказал: «Мы просрали государство, завещанное нам Лениным. Надо мириться с Гитлером на любых условиях». Как известно, Берия вышел через свои болгарские каналы на контакт с руководством Рейха об условиях «второго Бреста», но Гитлер отверг это предложение, надеясь на скорую победу. Вышло, однако, иначе. У Строгановой и через Союз русских офицеров, и через другие, в том числе, и медицинские круги, были свои люди на Лубянке, на этой московской Александер-платц, где круглосуточно горели бессонные окна и где без отдыха и перерыва выколачивали показания. И мой отец, и его друг Даниил Андреев постоянно смотрели на эти сверкающие квадраты в ад.
Учитывая растерянность красного Кремля, непоминающим было разрешено провести крестный ход, но не более чем из тридцати человек, и чтобы все мужчины были старше шестидесяти лет и, конечно, без оружия. Крест, чаша и Евангелие должны были быть прикрыты тряпками, и идти велено было молча. Сбор был назначен в Александровском саду у Боровицких ворот в определенное время. Условия были приняты.
Было отобрано двадцать четыре человека, у которых не было иждивенцев и малых детей, и шесть уже сидевших священнослужителей, не находящихся в бегах. По словам Киселёвой, было три священника, два монаха и архимандрит, который впоследствии стал где-то в Сибири епископом и был там арестован. Все участники крестного хода перед акцией исповедовались и причастились, как перед смертью. Отслужили молебен и очень тщательно подготовились под руководством бывшего белого офицера. Он скрывался под чужой фамилией и выдавал себя за еврея, и научился еврейским словам, и говорил с акцентом, помогая себе руками.
Все участники должны были появиться с разных сторон и по окончании разбежаться, так офицер учил «овец», как он говорил, конспирации. Киселева смеялась, вспоминая его инструктаж, он говорил при этом: «Я через красных раньше ходил, как нож через масло». Так было и сделано,
В определенное время появилось шесть священнослужителей, двадцать четыре мирянина (большинство женщин), достали чашу, крест, Евангелие, иконы, покрыли их косынками, построились по два, и люди двинулись вокруг Кремля против часовой стрелки. Александровский сад был закрыт, но на это время его открыли у Боровицких ворот, и агенты в штатском шли вокруг них, как волки вокруг стада.
Раньше, до революции, крестный ход совершали из Кремля через Спасские ворота на Вход Господень в Иерусалим. В Древней Руси Патриарх ездил на прирученном осле (на осляти), которого держали в Измайловском царском зверинце. Теперь сам Кремль товарищи превратили в зверинец.
Крестный ход непоминающих шел вдоль Москвы-реки. Впереди, с палкой, шел регулировщик. Когда стали поворачивать к Красной площади, агенты тем участникам, которые несли небольшие аналойные иконы, раздали лопаты и показали жестами, чтобы они несли их на плече. Разговаривать агентам было, по-видимому, запрещено. Киселёва говорила, что эти лопаты — символ, они почувствовали, что их (коммунистов) когда-нибудь истинно-православные закопают.
У участников хода было заранее решено, когда дойдут до Мавзолея Ленина, то, нарушив запрет, тихо запеть: «Да воскреснет Бог, да расточатся врази его». Что и было, к ужасу агентов, исполнено. Регулировщик повернул ход вдоль Исторического Музея к Арсенальной башне, по внешнему ограждению Александровского сада.
Так дошли до Боровицкой башни, поставили лопаты, спрятали иконы, сосуды и крест в авоськи и разбежались в разные стороны «аки клопы от света электрической лампочки», по выражению офицера — режиссера этой акции. И ехали домой все сложными маршрутами, но «хвостов» за собой никто не заметил. Никого, включая священников, не арестовали. Фактически это была нравственная капитуляция режима перед катакомбным православием. Врач-посредник передал Строгановой, чтобы все участники молчали до смерти, а то схватят всех с семьями и вышлют. И еще он добавил: «Ваши люди очень смелые. Такое еще никому с рук не сходило так».
Руководители общин в крестном ходе не участвовали, были подобраны менее заметные люди, и с ними все попрощались, как перед смертью. Киселева уже на Пресне сказала мне: «Теперь только двое живых осталось из ходивших тогда, все умерли». Моя память хранит фамилии более пятнадцати семей непоминающих, два адреса я нашел в старых книжках и позвонил, попросив моих ровесников вспомнить об их родителях и дедах и о них самих в молодости.
В ответ я услышал: «Не сегодня-завтра к власти вернутся коммунисты, надо по-прежнему обо всем молчать. Вы можете нам навредить, не ссылайтесь на нас». И я перестал искать адреса, тем более что обе семьи, куда я звонил, очень давно перешли к сергианам, скрывая, что их родители принадлежали к непоминающим.



Ссылка на оригинал
Размещено в Без категории
Просмотров 2289 Комментарии 0
Всего комментариев 0

Комментарии

 




















Часовой пояс GMT +3, время: 21:00.
Telegram - Instagram - Facebook - Обратная связь - Обработка персональных данных - Архив - Вверх


Powered by vBulletin® Version 3.8.3
Copyright ©2000 - 2019, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot