Вернуться   Форум по искусству и инвестициям в искусство > Дневники > Взгляд и нечто

Оценить эту запись

Алексей Смирнов

Запись от Вадим Алексеев размещена 07.01.2014 в 00:10

Оригинал взят у alexvadim в Алексей Смирнов
В Московском регионе с непоминающим движением к концу шестидесятых годов практически было покончено — доживали последние верные. Было такое понятие — имперские русские, т. е. носители идеи Великого Русского православного государства, не обязательно монархии. Наши постепенно исчезнувшие моленные принадлежали по своему составу и направлению к носителям идей особой русской православной цивилизации. В них входили профессора и их дети, семьи крупных чиновников, офицеры, генералы и их дети. Подчеркиваю, среди них почти не было мещан, русофильски настроенных неевропеизированных купцов и старообрядцев. Старообрядцы были только у Величко, и за их счет он продержался чуть дольше. В общем, это было в какой-то степени сословное движение. Последнее, что оставалось у людей, Церковь — и ту отняли большевики, создав ее сергианский муляж. Сейчас, спустя десятилетия, я уже отстраненно смотрю на непоминающих и задаю себе нехорошие вопросы: не была ли изначально порочна имперскость общего коллективного сознания всех членов наших общин? Не зря ли Деникин и Юденич так много говорили о единой и неделимой? Может быть, надо было бороться за русский Тайвань? И не находили ли общего языка последние непоминающие с большевиками в их строительстве красной империи? Все это неприятные вопросы и нехорошие мысли, но я пишу политизированные воспоминания и должен излагать только то, что видел и слышал.
Человек, политически согласный с большевиками и их режимом, не мог оказаться среди непоминающих. Очень много потомственной русской интеллигенции и дворян не за страх, а за совесть служили большевикам и исправно ходили в сергианские храмы. Пока были живы два старших поколения интеллигенции, внутренне не принявших большевизм, то домовые церкви или же моленные, как мы их называли, существовали. А третье поколение уже отошло от принципиального антикоммунизма и от основателей непоминающих с их идеалами. Советский строй и советское мышление - это страшная зловещая утроба, мещанско-бюрократический беспощадный желудок, который кого хочешь переварит, не только гвозди, но и отдельные личности, часто достаточно не слабые. Советское общество, а теперь и постсоветское, строится на духовно капитулировавших личностях. Это внутреннее капитулянтство - фундамент любого строя и после большевиков. Сейчас утюжат американизмом, как раньше утюжили ленинизмом. Загляните в любого подданного советской номенклатуры — одни развалины идеалов его молодости.
Бывала, кроме меня, кое-какая молодежь и у Киселёвой, но они постепенно от нее отошли и оказались в сергианских храмах. Я сознательно избегал принципиальных разговоров с Киселёвой по многим причинам: во-первых, пережившие террор двадцатых-тридцатых годов все духовно искалечены и фактически инвалиды; во-вторых, сама Киселёва была больна периодическими припадками эпилепсии; в-третьих, она делала что могла, помогая стареющим членам своей общины. О ее припадках я знал от отца, на людях этого не было заметно, просто она иногда не принимала и отлеживалась. Это был очень сильный человек. Ее положение как руководителя-наставницы было безвыходным. На нее все опирались, не понимая, что ей самой нужна опора.
И все-таки, один принципиальный разговор с Киселёвой у меня состоялся. Я ее спросил, один на один, как очень много думающего человека, обладающего большой эрудицией по церковно-историческим вопросам: что будет дальше? Как нам всем быть? Что будет с Россией? Склад ума у нее был вполне мужской, так же, как у ее сестры Александры Васильевны, крупного самостоятельного ученого. Это им досталось от отца, человека с сильным сибирским характером. Да и мать их была отнюдь не сентиментальна. И Киселева ответила мне откровенно: «Мы ждали освобождения где-то до сорокового, до начала войны. Но в лице немцев увидели еще худшее рабство и разочаровались в Западе. (Нужно учесть, что в разговорах с Киселевой все время мелькали фамилии либеральных историков Кизеветтера, Шильдера, Карташова и других, им подобных, на которых она ссылалась. Лекции Кизеветтера она слушала в молодости, и мне кажется, что он их читал в той частной гимназии, где она начинала учиться). Потом мы все стали стареть. Болеть, а около сорокового года мы были в расцвете сил и наши родители еще не были стариками, и тогда еще было можно спасти нашу православную Россию. А сейчас все другое, и мы в этом новом не все понимаем: нам кажется, что все дичает и носит упрощенный животный характер. Современные вам, Алеша, люди с нашей точки зрения, по нашим нормам, уже не совсем люди. Ну а вы, Алеша, наследовали все худшие качества и дворянства, и русской интеллигенции - хоть вы и верите в Бога, и любите нашу Византийскую церковь, но вы скептик, бунтарь, вы плохо относитесь к прогрессу, вас идеологически мотает, вы максималист, вы можете оказаться среди экстремистов (я ее заверил, что не окажусь среди советских экстремистов. а других здесь нет). Нам нужно сейчас достойно умереть и помочь друг другу уйти в небытие. А вам предстоит пережить долгие мутации советского общества. С моей точки зрения, след России на этих землях оканчивается, как имперская нация русские исчезают и вряд ли смогут возродиться». Вот с такими мыслями Киселёва жила в последнее десятилетие своей жизни. Я промолчал на эту ее оценку и резюмировал: «Значит, мы все ирокезы, а ирокезы они тоже люди».
Свой крест помощи больным и страждущим, будучи сама нездоровой, Киселёва несла очень достойно, все время собирала посылки, сухие продукты, одежду, лекарства для других братьев и сестер, осевших и других городах после арестов и ссылок. Однажды Киселева послала меня в скит под Рыбинском с посылкой. Об этой поездке я пишу далее отдельно. В Строгановском и Киселевском обществе все знали друг друга очень давно и откровенно боялись, по старой памяти тридцатых годов, новых людей. В хрущевские годы я жил на юго-западе, и в нашем даме жила еще одна семья непоминающих - старушка с дочерью. Дочь работала, а мать сошла с ума с ума и хотела выброситься из окна. Окна забили досками, и Киселева ездила на юго-запад кормить больную женщину и иногда ко мне заходила. Дочь уже отошла от религии и была обычным инженером. По ее просьбе я иногда покупал продукты для старушки, но она была опасна и все хотела меня ударить тяжелой железкой, которую прятала под подушкой. Когда она украла спички и подожгла квартиру, ее пришлось отправить в психиатрическую лечебницу, где она бросалась на санитаров как пантера. Я не трусоват и не зря ее опасался, боясь отворачиваться.
Однажды к Киселёвой обратились через знакомых какие-то православные, собиравшиеся и тайно молившиеся — это были истинно православные христиане. Она ездила к ним в Калужскую область и, вернувшись, много рассказывала о современной колхозной деревне, где она давно не бывала, и о людях, с которыми она там познакомилась. Около какого-то городка, где был большой завод, в селе собирались православные и молились. Советскую Церковь они не признавали и туда не ходили. Священника у них не было, и они искали в Москве пастыря, который бы их хотя бы периодически окармливал. Но к этому времени все знакомые и близкие Киселёвой непоминающие Владыки и пастыри скончались, и она начала ходить в сергианские церкви и направлять туда членов своей общины. Все-таки Киселёва помогла калужским крестьянам и рабочим — она знала каких-то блуждающих монахов и священников, которые не признавали Патриархию. Она и связала эту общину с ними. «Люди там хорошие, верующие, но службу знают плохо, сами толкуют Апокалипсис и, главное, — у них нет ни одного культурного человека, кроме одного бывшего купца», - рассказывала она.
Из сергианских священников доверием Киселёвой пользовался священник Голубцов. Он служил в старом соборе Донского монастыря. Это был немолодой строгий пастырь, по-видимому, старший из братьев Голубцовых. Их всех любила умеренно антисоветская московская интеллигенция. По-видимому, они не работали на Лубянку и ни на кого не доносили. Один из братьев был епископ Гдовский Сергий. Он был искусствовед и писал статьи о Рублеве. Года три назад я был на похоронах последнего из Голубцовых. Он служил в древнем деревянном храме в Ивантеевском благочинии РПЦ. Он заранее приготовил себе могилу, выложив ее кирпичом. Население его любило, и все плакали о нем. У старшего Голубцова я трижды, вместе с Киселёвой, причащался в Донском монастыре. В Донской я всегда любил ездить, посещая бронзовую плиту бесстрашного Чаадаева и ангела с ободранными тогда крыльями на надгробии работы моего предка Мартоса. Этот монастырь сохранил большое обаяние неоскверненного места, вобравшего в себя обломки сносимой большевиками первопрестольной.
Потом Киселёва стала общаться с какими-то приехавшими из Франции и Бельгии священниками-реэмигрантами и отцом Всеволодом Шпиллером. Имена этих священников, кроме отца Всеволода, к которому я с ней неоднократно ездил, я забыл. В это время я окончил художественную школу в Лаврушинском и поступил в Суриковский институт и перестал часто бывать у Киселёвой, больше посещая моленную Величко. Обеих Киселёвых я продолжал ценить как собеседниц с сочным русским языком и беспощадным юмором. А вот общую плаксивость их прихожан и хождение в сергианские храмы я молча внутренне осуждал.
Их вынужденный переезд на Пресню прошел без меня. На Пресне, в желтокирпичном советском доме, на третьем этаже, в тесной трехкомнатной квартире, было уже совсем не то. Исчезла намоленная аура, перестали своим ходом заходить и прежние знакомые. Появились там и совсем другие люди. Милитина Григорьевна вскоре слегла, усатый профессор-отец походил-походил по тесной квартирке и через год-другой умер от плохо перенесенной операции простаты. По большому счету, Зоя Васильевна была очень живой земной человек. Не будь проклятого советского времени и ее болезни, она была бы прекрасной чадолюбивой матерью и супругой.
На этот период пришелся третий, вполне платонический роман Киселёвой... В это время, по хрущевской амнистии вышел из тюрьмы Александр Викторович Коваленский. Квартиры в Левшинском переулке он лишился, жена его, урожденная Доброва, умерла в лагере, и он зачастил к Киселёвым. Там его привечали, кормили, и ему вдруг показалось, что он здесь совьет гнездо. Человек он был, несомненно, обаятельный и бывший общепризнанный московский барин-красавец. Киселёва, несколько увлекшаяся овдовевшим Коваленским, так и не смогла организовать семейный очаг с этим, судорожно цепляющимся за жизнь, человеком. Сестра Киселёвой Александра Васильевна сказала мне об этом их взаимном, почти старческом, увлечении уже после смерти Зои Васильевны. Меня это расстроило - я был лучшего мнения о Киселевой. В этом ее увлечении, по-моему, сказалась ее простонародность. Дворяне меньше цепляются за жизнь и больше любят смерть. Коваленский был полностью сломлен лагерем - все стихи его погибли, любимая жена умерла, библиотеку конфисковали, квартиру отобрали, особняк снесли. К тому же, в лагере у него был инфаркт, и ему было постоянно трудно дышать. Товарищи всегда умело расправлялись с культурным человеком. Культурный человек не совсем Иов в яме - ему нужна хоть какая-то атмосфера и быт. Была и другая причина, почему он стал липнуть к Киселевой - ее чистая православная вера. А он был мистик, демон, он только усмехался на кундштюки Андреева в Розе мира, говоря, что он непосвященный и самодеятелен в мистике, а вот он, Коваленский, прошел все ступени. Будучи троюродным братом Александра Блока и не любя его (он считал Блока по отцу курчавым евреем и психически больным человеком), Коваленский интересно рассказывал, как Блок при нем сожалел о своем принятии большевизма и о поэме «Двенадцать». Блок прямо сказал «Мне отказал слух, треск рухнувшей в огне крыши я принял за начало мировой катастрофы». Это было, когда Блок приезжал последний раз в Москву больным человеком и читал стихи об Италии. На этом вечере была и Введенская с дочкой Верой, и они слыхали, как Блок, на обвинения его в том, что он мертв, сказал просто – «Да, я уже умер, да, я мертв». Коваленский ездил хоронить Блока в Петроград и говорил, что Блока отравили по указанию Чека, но травили не агенты, а близкие люди, которым он доверял. Блок хотел уехать из России в Германию и проклясть Большевизм, в котором к тому времени вполне разочаровался. Луначарский не давал ему визы, ожидая, когда его отравят. Как человек, разъеденный с ранней молодости мистикой, Коваленский перед смертью захотел через Киселёву воссоединиться с Богом, с Христом. Но для воцерковления и примирения с христианством не надо вовлекать в этот процесс другого, реального и несчастного человека. В надмирные устремления к Богу приходят в одиночестве и путем аскезы. А Коваленский эгоистически и, в сущности, подло потревожил стареющую Киселёву. Зоя Васильевна, по его наущению, даже хотела разменять тесную квартиру на Пресне, но ее родители не согласились, и Коваленский переехал жить в Лефортово к своей давней поклоннице, где я у него бывал. Все эти брачные экзерсисы он проделывал не в 20, и не в 30 лет, а почти в 60, что довольно странно. В Лефортово он написал том своих мемуаров, которые его сожительница с дочерью сожгла после его смерти, от страха перед КГБ, которое прослушивало их телефон. Так что его творчество сжигали дважды — на Лубянке и в Лефортово. Киселёва не сожгла бы его архив. Литературно это был очень изощренный человек. Перед смертью он передал мне довоенный цикл «Отроги гор», случайно уцелевший у знакомых.
В православном монашестве из десяти насельников монастыря обычно только один всерьез уходит от мира, а девять живут в монастыре от житейской неустроенности и грешат по мере своих сил. Это совершенно ненормально и, по-видимому, в следующем тысячелетии надо выработать совсем другие уставы, чтобы послушников постригали лет через 15-20 жизни в обители, никак не раньше. В монашество нельзя постригаться от житейских неурядиц — наоборот, монах должен находиться в абсолютном душевном покое и быть полностью бесстрастным ко всему — только тогда он подлинный монах.
На Пресне я у Киселевых бывал мало. Там иногда по-прежнему собирались и молились. Огромный киот, переделанный из большого старинного шкафа, стоял в изголовье старой складной стальной французской кровати, привезенной от Строгановой. Эта кровать была походная, ее бросил в Смоленском имении Строгановых маршал Даву. У Строгановой был также кожаный погребец Даву с его стаканами с вензелями. Подобная походная кровать Наполеона есть в Историческом музее. На этой постели умерла Строганова, потом Милитина Григорьевна, а потом и Зоя Васильевна.
Вдоль стен комнаты стояли шкафы с книгами и архивами. В углу в ступоре лежала неподвижная Танечка, она молчала и только постоянно моргала. В коридоре на тюфячке умирала зловонная черепаховая бульдожка и смотрела на всех умными человеческими глазами. Окружали Киселёву в это время люди из общины отца Всеволода Шпиллера. Они делали себе карьеры в музеях, в журналах, подвизались в сергианских храмах. Бывали там и сергианские попы. Они объявили себя наследниками отцов Мечёвых и катакомбникон.
В это время Киселева уже стала болеть и с трудом передвигаться. Иногда она добиралась в церковь Николы в Кузнецах и в храм Иоанна Предтечи на Пресне, где служил митрополит Питирим (кличка в КГБ - «Аббат»), «красавец», по словам Киселевой. Питирим был якобы из семьи потомственных тамбовских священников. Я знал одного его иподьякона, который рассказывал, как долго уговаривал Питирим своего дьякона, отца Владимира Русака, сжечь рукопись о гонениях на Церковь. Когда Владимир Русак отказался это сделать и передал рукопись в западное издательство, то Питирим отдал его на растерзание КГБшникам и его арестовали.
Я не буду упоминать о тех людях, которые окружали Киселёву в последние годы ее жизни — я их чуждался. Меня поражало, что они, будучи осведомлены о большевистских мерзостях, все-таки признавали Московскую Патриархию и ходили в их храмы. Что это такое? У них была такая дрянная идейка — слова молитв у сергиан те же, и мы не оскверняемся, ходя к ним. Многие из них были из дворян, даже из князей, и они прекрасно знали все о провокаторах и жуликах в раззолоченных митрах. И они, тем не менее, считали себя наследниками непоминающих и катакомбников, и Киселёва им была нужна как символ их измены. Приведу примеры моральной гибели двух молодых прихожанок из Киселёвской общины. Дочь крупного историка осталась без родителей, неудачно вышла замуж, родила ребенка и развелась. Семья стала ее травить. Это должна быть отдельная глава о том, как бывшие люди, терпя унижения от большевиков, отыгрывались на своих домашних. В целом я очень плохого мнения о потомках дворян, оставшихся в Совдепии - у многих из самосохранения вылезли отовсюду рога и копыта, и они стали намного ужаснее тех удачливых советских евреев, которым они завидовали и ненавидели. Эту разведенную женщину, при моем участии, Киселева устроила в один московский музей, и она стали хорошим реставратором икон. В музее заправляли сергиане, и она стала ходить в их храм и боялась заикнуться, что была из семьи катакомбников. Это было запуганное создание, и радовалась, что смогла кормить ребенка - дома ее травили за каждый кусочек. А фамилия у них была довольно известная. И отец ее - автор хороших книг. Другая молодая женщина, у которой была очень красивая мать из белой офицерской семьи, неудачно вышедшая замуж за мерзкого человека, который довел ее до петли, морально погибла при мне. Отец, поганый старикашка, выдал ее замуж, тоже за лысого злобного старика, который ее страшно ревновал и караулил. Старик-отец и старик-муж ее полностью поработили. А она была верующей, любила музыку, Данте, литературу, живопись. Она стала сломленным человеком, погрязшим в комплексах. Вообще, советская жизнь — злобная камнедробилка, где роль камней играют советские люди, превратившиеся за годы советской власти в моральных уродов, которых надо избегать, как прокаженных.
Конец Киселевской моленной и духовное угасание компании людей, бывавших на Зубовском, был связан с тем, что позиция сидения на двух стульях оказалась роковой - нельзя хорошо работать на большевиков и одновременно быть к ним в оппозиции. Людям кушать надо, детишки голодные, жене новое платье купить надо - и т.д. Суть этой притчи в том, что нельзя материально зависеть от тех, с кем борешься. Поэтому староверы в леса уходили и там вели свое дикое, отдельное от никониан, хозяйство. У писателя Бунина женщины не рожали, и у настоящих, первой и второй волны, катакомбников тоже насчет семей не все хорошо было. Когда отец женился, то между ним и непоминающими образовалась трещина - из песни слова не выкинешь. Наши общины были своего рода монашескими орденами. Киселёвское поколение ушло в аскетизм, а следующее по биологическому возрасту стало советскими людишками, и гнусная совдеповская трясина их засосала и привела в сергианские храмы, где вполне оправдывали их конформизм и капитулянтство.
На Пресне Илья Михайлович и Ирина Михайловна тоже перестали бывать, так как их последовательный, глубинный и органичный антикоммунизм был явно неуместен в новом окружении. Когда Илья Михайлович умер, то остался его огромный архив по геральдике и по истории родственных ему дворянских родов. Там была, например, большая рукопись «Губернаторы России», где Илья Михайлович описал всех губернаторов двух последних царствований вплоть до февральской революции. Это наследие Зоя Васильевна одно время хотела передать мне, это приблизительно двадцать коробок рукописей, вырезок, перепечаток из дореволюционных изданий. Я был согласен спрятать их на даче, но, наконец, нашелся ученик Ильи Михайловича, геральдик, работающий по вопросам наследства эмигрантов и иностранцев, и архив отдали ему.
Тогда мне пришла мысль, что и Киселёва, и Картавцев, и другие были законными хранителями и наследниками ведомств и организаций Империи, оставшихся на территории России. Недаром Строганова передала моему отцу шитые золотом знамена Московского гарнизона и зеленое знамя Московского дворянского ополчения, сказав: «У вас, Глеб, дед - генерал, у Любы (моей матери) - брат - командир РОВС, возьмите знамена и храните до тех пор, пока не вернутся наши, тогда отдадите их властям». Знамена я сохранил, отец перед смертью вспорол подушку с ними, но кому я их передам? Может быть, Егору Гайдару, или отнести их в Московскую хоральную синагогу?
Я много раз видел, как хищные советские люди делили имущество умерших русских людей, и этот процесс всегда вызывал у меня брезгливость. Самое большее, что я брал - это какую-нибудь вещь на память об усопшем, не больше. На Пресне у Киселёвых были панагии пятнадцатого века, серебряные и золотые мощевики, иконы в серебре, камнях и жемчугах. Остались ли у нее золотые ценности от Строгановой, я не знаю, скорее всего, она их раздала людям. Зоя Васильевна ухаживала и за матерью, и за Танечкой, а когда сама стала болеть, к ней переехала ее младшая сестра Александра Васильевна. Свою квартиру она сдала жильцам и перебралась на Пресню к больной сестре. Александра Васильевна была умная, очень волевая, агрессивная истеричка, помешанная на второй мировой войне и на возвеличивании генералов Жукова, Белобородова и других сталинских военачальников, спасших Москву от Гитлера. Как какая-нибудь пионерка, она собирала вырезки из "Огонька" о подвигах советских войск. На стене она повесила портрет Маршала Жукова. Муж Александры Васильевны был тоже крупным ученым и собирал бабочек, совершенно охладев и к науке, и к жизни. Судя по всему, он был не глуп, но был глубокий пессимист и в Бога не верил. Похоже, и Александра Васильевна в Бога не верила и всячески пресекала любые антисоветские разговоры. Детей у этой четы не было. Парализованную бульдожку они отравили. Вместе с сергианскими попами, супружеская пара создала неприятный для меня фон в опустевшей киселёвской квартире. Неуютно было и Зое Васильевне. Кончилось это тем, что я почти перестал там бывать.
Потом Киселёва умерла. Сергианское духовенство похоронило ее торжественно. Был даже кто-то из епархии. После ее смерти я там был. Александра Васильевна показывала мне фотографии, письма, открытки Коваленского, Андреева. Все церковное имущество сестра отдала сергианским попам, и архив тоже. Распорядителей и желающих получить подлинные документы и драгоценные реликвии было достаточно. Наверное, по некоторым документам со временем появятся публикации в лужковских журналах. Я зашел в комнату Киселёвой, попросил выйти Александру Васильевну и помолился один, вспомнив всех трех женщин, умерших на еще стоявшей пустой кровати французского маршала, невесть зачем завезшего это сооружение в Россию.
Для меня Киселевская моленная умерла задолго до кончины Зои Васильевны. Ни о какой преемственности непоминающего движения я и не думал тогда. Русская интеллигенция изрядно выродилась, и пытаться объединить ее — дело бесполезное. Москва, с моей точки зрения, мертвый город — новый Вавилон. Быть священником я тогда не хотел, наглядевшись на сергианских попов, бежавших после службы домой и не желавших, вообще, общаться со своей паствой.



Ссылка на оригинал
Размещено в Без категории
Просмотров 630 Комментарии 0
Всего комментариев 0

Комментарии

 

















Часовой пояс GMT +3, время: 03:03.


Powered by vBulletin® Version 3.8.3
Copyright ©2000 - 2019, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot